Игорь Зайонц. Страница памяти

Игорь Зайонц (1934-2002)

В 1952 году поступил в Институт востоковедения, расформированный годом позднее.
Перевелся в МГРИ и окончил его в 1958 году по специальности «геология и разведка месторождений полезных ископаемых».
По окончании института был распределен во Всесоюзный гидрогеологический трест (ныне «Гидроспецгеология»). Работал в Печорской низменности, в Западной Сибири, в Приаралье.
В 1976 году был командирован в Монгольскую народную республику ведущим гидрогеологом.
Защитил кандидатскую диссертацию «История развития Приобской части Западной Сибири в плиоцене-раннем и среднем плейстоцене» в 1978 году.
Работал в Сибири, затем в Москве.
Занимался проблемами экологии Москвы и Московской области, проводил инженерно-геологические изыскания для технического-экономического обоснования строительства Московского метрополитена.


Была бы музыка, а жизнь
пускай нас мучит и калечит.
Ты этот груз возьми на плечи
и до последнего держись.


И я сжигал.
Горели сходни.
За мною рушились мостки.
Всё яростней и безысходней
спекалось сердце от тоски.
И задыхалось в ястребиных,
холодных сумраках ночных.
Такие очи у любимых,
когда уже не любишь их.
Но за делами, за вином ли
забыть не можешь их черты,
что так безжалостно-чисты
и так беспомощно-безмолвны.

***
Ты виноватей всех виновных.
О Боже, в чем виновен ты?
Бояться великанов –
да это просто смех!
У них добра в карманах
припасено для всех.
Они идут-гуляют,
смеются и поют,
плечо нам подставляют
и руку подают.
Но есть на свете люди,
убитые тоской,
которые не любят
беспечности такой.
Тем более, что просто,
без риска для голов
в людей такого роста
стрелять из-за углов.
Но наши великаны,
нисколько не таясь,
как башенные краны,
над городом стоят.
Стоят и не скучают
у солнца на виду
и друга выручают,
попавшего в беду.
И вы, друзья, учтите,
кого всё это злит,
и сызмальства учите,
кто мал, а кто велик.
Поскольку великанство –
не праздные дела,
а лучшее лекарство
от зависти и зла.


КУКУШКА
На черной речке куковала
судьба печальная моя,
и на удачу уповала
и улетала за моря.
Иная даль ее пленяла...
Скажи, кукушечка, ответь:
"А сколько мне еще осталось
любить, безумствовать и петь?"
"Всю жизнь твою".
"Какая малость!"
1961 г.

                ***
Ах, жизнь меня пронзила
стремительно - гори! -
пронзительным транзитом
апрелей в декабри.
На пригородный поезд
спешу, как на пожар,
ракетой в пробный поиск
в созвездие Стожар.
О, небеса, я - с вами!
Но, люди, в этот час
бессонными ночами
о вас, про вас, за вас.
И это святотатство,
и голая строка -
не более, чем братство
души и языка.
И вы меня простите,
как дерево листву,
но все-таки прочтите,
как косари траву.
Удар косы тяжелой -
и сразу вас пронзит
моей души веселой
пронзительный транзит.
1962 г.

      ***
О, право, не сильнее тот,
кто нас к молчанью побуждает.
И не всегда он побеждает
певца, который не поет.
Ведь если песня не звенит,
то люди безусловно слышат,
как над моей остывшей крышей
звенит остуженный зенит.
И людям очень важно знать,
что дверь открыта в дом мой ветхий
и что с рассвета допоздна
в окно мое стучатся ветки.
И что неслышный, как кусты,
пою я и чураюсь славы,
поскольку сладкая отрава
постыдней горькой немоты.
1965 г.


  ЗВОНАРЬ
Какая участь, черт возьми,
быть звонарем на башне ветхой,
как бы плодоносящей веткой
между богами и людьми.
Казалось, чтО звонить зазря,
коль бог давным-давно низложен?
Но медный голос непреложен
в руке глухого звонаря.
Колдует нищий чародей,
и грешных нас рыданья душат,
когда звонарь ударит в душу
на колоколенке своей.
И чистый голос на заре
от небосвода отразится,
чтоб в русском сердце отразиться
тоской о правде и добре.
1963 г.


     ТУНДРА
Тундра меня выманивает.
Зеленым платочком помахивает.
Качает меня, помалкивает.
Всю душу мою выматывает.
Душа моя, камень безверия,
здесь обретает веру:
чуть только минутка безветрия,
шаманю, кланяюсь ветру.
Зато в палатке под пологом
я раздеваюсь догола.
Ну, комарики, действуйте,
жальте брезент и марлю!
Лежу счастливый, как в детстве.
Кемарю.
Шумит на костре мой чайник.
С чайником время короче.
На север - планшет молчания,
на запад - планшет молчания.
На юг и восток - не громче.
В тундре, как в тихой пристани.
Послать бы к чертям! Но в тундре
видится как-то пристальней
все то, что осталось втуне
не высказано, недобрано,
выдумано неправильно,
что было с тобой недоброго,
сделано, не исправлено.
Тундра меня выманивает.
Зеленым платочком помахивает,
качает по кочкам, помалкивает.
Всю грязь из меня вымарывает.
Бреду в просоленной драни,
скребусь с остервенением.
Мечтаю дорваться до бани.
До березовых веников.
1962 г.


ЛЕБЕДИ
В серебряном лепете
приозерных ив
выплывают лебеди
из заводей своих.
Песня их - как в завязи
нектар цветка.
Умираю от зависти -
так сладка.
Тундра это любит -
учить людей,
чтоб немели люди
от ее лебедей.
Слушаю, слушаю,
не устаю.
Называют службою
жизнь мою.
1965 г.


***
Рюкзак, палатка и лоток,
кирка, шурфы и километры,
и тот старинный молоток,
с которым хаживали мэтры...
Водой шлифуются шлихи,
блестят литые золотины,
и вдруг - как будто выстрел в спину,
и горле - слезы и стихи.
Алмаз, гранит, гранат-пироп -
достойное мужское дело!
Но вот проклятое перо -
к дрожащим пальцам прикипело.

1980 г.


***
Ну, вот, достигли, слава Богу,
ученых званий и наград.
Всё тяжелей усталый взгляд,
все круче – под ноги дорога.
Конечно, сделано не мало:
от Гоби до полярной зги
и от Арала до Урала
мои впечатаны шаги.
И всё же, если есть посредник
между богами и землей,
пусть стану прахом и золой,
но сделай так, чтобы в последний –
уйти на север, заболеть,
услышать голос вещей птицы,
полночным солнцем насладиться
и косточками забелеть.

1981


   ***
Друзья мои смешны,
поступки их странны.
До лютой седины
их будут мучить сны
о юных капитанах.
О, жизнь друзей моих!
Я вижу каждый день их,
они не любят денег,
но любят тратить их.
Им всем дана душа
поэта и солдата.
Они спешат куда-то,
подобно малышам.
- Должно быть, мы стареем, -
мне говорят друзья.
- Никак не натореем, -
я говорю друзьям.
- Все с юности говеем
да черствых хлеб едим.
- Никак не почерствеем, -
я отвечаю им.
1962 г.

***
От любимого дела,
от полярной воды
становился я дедом
молодым-молодым.
Борода моя сохла,
забивали мне рот
ветросиние сопла
высоких широт.
Мое нежное нёбо
набухало, как гроздь,
поднималось, как небо
в ожидании гроз.
И в гортани упорный
клокотал небосклон,
словно колокол полный,
попавший в полон.
Но молчала отважно
онемевшая твердь,
чтобы спеть вам однажды
и легко умереть.
1974 г.


     ИДОЛЫ
Камни были грубыми глыбами.
В реках били крупные рыбины.
Обряжались резчики древние,
снаряжались крепкими кремнями.
Высекались гордые идолы.
Возвышались.
                Виделись издали.
Шли века над ними, оббитыми,
облака, потрясая битвами.
Но глядели пустыми глазами
в небо бабы, обутые в камень.
Лишь доныне над долом печальным
сердце глухо колотит в песчаник.
И смеясь над старинною сказкой,
озираемся мы с опаской.
1961 г.


  ***
Я пил кумыс.
Постанывала вечность
под скатами лихих автомашин.
Глядело солнце. Долго. По-овечьи.
Я пил кумыс.
Я душу орошал
отравой Приаральских Маюнкумов.
Мудрец, кряхтя, склонялся на кошму.
Его жена, владетельная ханша,
отравой льнула к сердцу моему.
Я пил сурьму пустынного загара
и плыл в вине весенних кобылиц.
Звезда над нами голая дрожала.

В России милой дрогнул первый лист.
1974 г.


    ***
Когда у нас за скорым ледоходом
высокая вода сойдет на нет,
как за отливом на приморском дне,
ракиты начинают пахнуть йодом.
О, сколько раз я был внезапно пойман
неясною загадкою моей,
когда по влажным и обширным поймам
шатался дух заливов и морей.
Он здесь рожден! И лишь за ледоходом
сойдет на нет высокая вода,
он, словно в колыбель, спешит сюда,
и громко слышан острый запах йода.
1962 г.



АККОРД
До какой же поры им еще потрошить нашу веру?
Сколько нам на юру голосить до разрыва аорт?
Мы роняем стихи,
и по ветру, по ветру, по ветру
отлетает от сердца аккорд.
Прорастали крыла, пробивая некрепкие спины,
только перья сожгло бесконечное это вранье,
и теперь, постарев и бессильные руки раскинув,
мы срываемся вниз,
словно с голых крестов воронье.

Как сечет по зрачкам, как болят ослепленные вежды,
как в усопших глазах застывает навечно укор.
Мы роняем стихи,
и к надежде, к надежде, к надежде
отлетает от сердца аккорд.
Как мы чтили ее, как великую нашу кохали,
все мечты про не, все дела и слова для нее,
и теперь, постарев, не дойдя до сияющих далей,
мы срываемся вниз,
словно с голых крестов воронье.

Отлетает душа, не отлившись ни в деле, ни в слове,
мостовые гремят под шагами железных когорт.
Мы роняем стихи,
и к любови, к любови, к любови
отлетает от сердца аккорд.
Отлетает аккорд, навсегда отлетает от сердца,
от тоски матерей и от песен несчастных отцов,
и печально стоят, и глядят три сестры милосердных,
как срывается вниз
воронье с подновленных крестов.
1999 г.