От себя я ухожу по осени

Моё сердце разбито, но у меня есть клей,
Помоги мне сделать вдох, склеим его вместе с тобой,
Мы будем парить и гулять в облаках,
А затем мы спустимся и у нас будет похмелье.
         Nirvana Dumb

Она зашла, наследив декабрьской слякотью.
Пока он вешал её пальто, аккуратно клал наверх шапку с меховым помпоном, нюхал, складывая вдвое, шарф, утопив в нём всё лицо, она промахнула мокрой тряпкой из ванной всю прихожую, ополоснула тряпку в ведре, вылила воду, стремительно вошла в комнату, взяла полную пепельницу, грязную посуду, вытряхнула, вымыла,  протёрла стол, села на стул и, глядя на него с улыбкой, сказала:"Ну?!"

Он любовался ей. Спохватившись, он поднял с пола у софы полбутылки водки,
принёс с кухни два пива, глубокую тарелку со светло-голубой каймой, на которой лежали три апельсина и шоколад "Алёнка", поставил всё на стол.

— Я включу музыку —
Она вытащила новенький золотой айфон, открыла Ютуб:
— Надо два высоких стакана и две стопки. Выпьем по "субмарине" со свиданьицем...
Он наливал без пены пиво, она водку, как в аптеке.
Взяв двумя пальчиками стопку, она бултыхнула её в стакан, потом вторую.

— Я так скучал!
— Я тоже! Выпьем до дна!
Было что-то парадоксально-эксцентричное в том, как она, милая, в светлом платье,  включив "Rape me" Кобэйна, стоя, глядя ему в глаза, выпила "субмарину", как девочка стакан сока, села на стул и стала открывать шоколадку, загибая фольгу, как обёртку мороженого, поглядывая на него.
Он почувствовал горячую волну.
— Ну почитай! — ей стало тепло и сладко.
Он включил мобильник и спросил:
— Ты какие хочешь?
— Последние. Все, что не о любви.


— Я забыл, когда мне было весело.
Жизнью называют это месиво.
Все меня покинули-забросили,
От себя я ухожу по осени...

Кто-то гасит свет, и жизнь уносится,
В пантеонах сбиты переносицы,
Я дышу, смотря в ошеломлении
На в огне летящее мгновение...


Она аккуратно надрезала апельсиновую кожуру лепестками, заворожённо слушая, потом раскрыла "цветок", ловко извлекла фрукт из лепестков, разделила пополам...
Встала, закрыла плотные шторы, подошла к нему и оседлала.

...

Выйдя из ванной, она открыла шторы, казалось, снаружи на окно падала тонкая занавеска ранних сумерек.

— Теперь о любви.
Она потягивала пиво и смотрела на него широко открытыми глазами.

— Разлука снова мне легла петлёй на шею,
Жить без тебя я не хочу и не умею...

Как когда-то, когда однажды пробовал мексиканский план, он вдруг начал ощущать весь смысл и вес каждого слова, голос его звучал взволнованно, почти касаясь её физически, заставляя сверкать алмазами маленькую брошку над левой грудью — позолоченную веточку с хрусталиками цветков.

Почему-то неудержимо-быстро пришёл вечер, ведя под руку ночь.
— Завтра увидимся, не забывай меня! —
Она легко провела ладонью по его  волосам.
— Я? Тебя?
Они обнялись, как сцепились, как слились.

...

— Шеф! На Хорошёвку, 25. Останови прямо у входа.
Стриптиз-клуб Burlesque на Полежаевской
распахнул двери в неоновый, слепящий, сине-бордовый свет.
Под ложечкой возникло и потекло по всему телу привычное противное чувство беспокойства.
— Привет, Викинг!
— Ага! Тебя ждут.
— Типа, кто?
— Папахи и ондатровые шапки...

Высохнут моря и камни сточатся,
Дряхлая планета обесточится,
Выхвачу, лучистую, над бездною,
Сердца половину бестелесную...

7/12-25