Где искать спасенье?

Шум сплошных дорог и улиц,
Вкус из лавок буржуазных,
Запах ног блуждавших путниц,
Чуял Павел Незаразных.

Пробежав Палас Мазепы,
Завернувши за Предтечи,
Он увидел, как нелепы
Не дождавшиеся встречи,
Пастырь Осип и Боброк,
Что себя церквушкой кличут:
«Вы же стиснули мешок!
Вам какой-то Книгой тычут!
Божья кара вас постигнет!
И ребенок ваш не крикнет!
Мы напомним, что рожденьем вы обязаны Христу,
Так снимайте с себя овод и мешайте подлецу!»
Все смотрели с изумленьем,
Не спала Москва в тот день:
«Мы старались брать терпеньем,
Но речь святош – для нас мигрень»

Так Павел бродит по Варварке,
Неся в руках кровавое досье:
Расстрел людей на Коммунарке
Все так же прост, как пуля в голову свинье.

Но вот его ботинок черный
Ступает по брусчатке местной,
И видя вдалеке Дворец Озерный,
Он начинает скалиться на образ Неизвестной:
«Ах, заблудшая Икона,
Мое восьмое чудо света,
Куда тебя уносят руки гарнизона?
Покинешь нас в преддверии Декрета?
А помнишь, как тебя  я полюбил,
Меня родная мать тогда вела,
К тебе я в гости заходил,
И всю печаль ты забрала…
Но грязный поп доску не спрячет -
Икона - лишь пустышка без стекла.
И волшебство твое меня не одурачит,
Ведь ты врагов нам родила»

Моргнув глазами голубыми,
Он отворил портал в жестокий мир,
Там были люди боевые,
Смотрели, как закончил последний дезертир.
И Павлу показалось,
Что вот его предназначенье:
«Ох, вот бы не кончалось,
Это чудное мученье»

И с роковой поры,
Которая судьбу еще как всполохнёт,
Он начал чаще вылезать из конуры,
И наблюдать, как смерть поёт.

Так не развидит город светлый,
И жизнь, и горе, и покой,
Но джентльмен в пальто умелый,
Который прекратить хотел сей строй,
Никак не мог начать подполье,
Уж хил и слаб его мужицкий нрав,
И часто уходил в раздолье
Бездяев Станислав.

Но знал господень о предместье,
Где люди собираются назло,
Чтоб прекратить то перекрестье,
Которое советской гнидой введено.
Название такого пантеона
Упрятано Бездяевым в табло,
Ведь он боится адского трезвона,
В свое молитвенное дно.

Однажды ночью он решился,
За каплей храбрости проникся,
Сбежать, бежать и добежать
Туда, где будут его ждать.

Он тут же вышел из своей каюты,
Тот дом на Трехсвятительском лежит,
И мигом побежал смотреть салюты
В честь Октября победы достоит.

В толпе людей на Малой Пресне,
Его ладонь коснулась дамы:
Она была изящна как из песни,
Прекрасна, как инициатор драмы.
Ее глаза, хрусталики небес,
Были невиданных красот:
«Она одна из поэтесс…
Куда смотреть, коль не вперед?
Я в жизни не видал столь чудную девицу;
Она пленила меня сразу!
Наверное, давно приехала в столицу,
Ведь не боится гласного показу»
Он приближался к ней,
Шаг за шагом подходил.
Она же держится левей,
Ведь Стас ее не поразил.
Но вот они выходят вместе,
Из ликующей толпы,
Он ей велел пождать на месте,
Уйти спиной в бездушные столпы
Смотрела кратко неизвестная,
На что Станислав возражал:
«Постой, будь мне полезная!
Скажи, где заседает тайный зал?»
Ее глаза, что были цвета, как покой,
В один миг тухнут:
«Но постой!
Мои мечтанья рухнут!
Я не смогу уйти из жизни так!
Я требую, чтоб мне сказали,
Как на Руси решается бардак,
Хочу понять я все детали»
Она же отвечает:
«Одна лишь ночь,
Ты знаешь, как оно бывает…
Усвой слова мои точь-в-точь,
Ведь твой последний безопасный день
Закончится, как только я открою тень.
Постой, ни слова больше.
Ты помнишь лето в Польше?
Так вот прошу тебя - забудь,
Оно совсем прошло,
Ты хочешь всем рискнуть?
Ты хочешь стать мирУ назло?
И если твой ответ,
Столь радикален,
Как выписка в кювет,
То понимаешь, насколько план провален…»

Но Стас прекрасно понимал:
Вся жизнь настолько стала невозможна,
Что гения в себе он вытворял,
И осознал, что роль его ничтожна:
«Послушай, радость, я готов!
Остановить хочу всю боль,
Хочу списать все со счетов!
И в новой жизни встретить Воль!»

И он идет по коридорам,
Таинственного дома номер три,
Все глубже пробираясь по опорам,
Увидел дверь, закрытую внутри.
Станислав просит даму:
«Открой врата мне,
Впусти меня в тупик,
Еще чуть-чуть и я за Каму,
Там буду выглядеть как умерший старик»
Она же медлит, ищет ключ,
И вот в одно мгновенье,
Дверь отпирает, стреляет луч,
Станислав видит на столе спасенье:
Вокруг сидят, слева-направо -
Пиджак, Тулуп, Сюртук и Шуба
Они жуют мясцо слащаво,
Куря сигар с названьем Куба.

Но то фальшивое лицо,
Что выдало их слишком быстро,
Не опрокинуло пивцо,
Ведь там стоит еще канистра.
«Какая дрянь, какой позор!
Что это наш, последний мор,
Никак на веру не приму  -
Им всем раздать бы по клейму!»
Станислав медленно шагает,
Глаза застольников сбегают -
И смотрят: «Что он затевает?
Неужто запахи качают?»

Но он врывается беспечно:
Безудержен сигнал его баталии:
«Россия проклята навечно,
Нам места нет даже в Италии…
Я столько лет мечтал о новом.
О том, что унесла война,
Но вы как в графстве ледниковом,
Вы без понятия, что видит сторона,
Которая не преклонилась пред Пожаром,
Которая иконы сберегла,
А вам бы лишь поесть картошку шаром,
И чтобы в доме не менять вам зеркала...

Пытаясь жить в тюрьме без света,
Я пыль протер, закрыв все ставни,
И ожидал верховного расцвета,
Старался уберечь себя от травли.
И я несу вам грязный крест,
Он весь испачкан в царской глине,
И вся ваша семья – это один большой инцест,
Который догорает и молится в  рутине.
Вот ты, одетый в Франковский пиджак,
Ты знаешь, как дела в Коломне?»
– «Я думаю, что там бардак,
Хотя, ты мне напомни»
– «А там вчера раздали людям хлеб,
Ты сам подписывал ту гадость
За лозунг «Да восславься НЭП!»,
Ты получил за это радость…?
Ведь я надеялся на ВАС,
На все богатое подполье,
А оказалось, это сказочка для масс,
Которая кунается в раздолье.

Иль ты, в тулуп завернут,
Твоя одежда из крови,
Рабочие тебя не вздёрнут,
Ты их оставил без любви,
Ты разделил семейный быт,
Убил Иверскую икону,
Но вот теперь твой рот прикрыт,
Тебя ждет суд по царскому канону…

А Шуб! Ведь ты взлетаешь из-под мрака,
Напоминаешь мне о воле,
Что продал я во имя страха,
Но позабыл в конце юдоли…
И цель у ВАС у всех одна!
Пробив сегодняшнее дно,
Увидеть, что дальше только Сатана,
Он ожидает вас давно»

Станислав пьян, он оступился.
Жрецы не ждут и говорят:
«Безумец, дорогой, а ты простился?
Ведь скоро все твои сгорят…»

Но ор сменяется не стоном…
Он закружен и облечен,
Там в дверь стучат босым заслоном,
Все поняли, кто в ней изображен.

И в комнату заходит Павел Незаразных,
Он улыбается и смотрит на людей,
Которых в голове уж поделил на пламенных и красных,
И понимает, что их судьба полна смертей:
«Простор мирской квартиры вашей
Не смог вместить в себя тот дар,
Что принесли мы вам с папашей,
Хотя я смыл весь тот кошмар.
И спор ваш глупый об исходе,
Был верен лишь в одном -
Судьба Руси уже пропета в Оде,
Ее вам прочитаю я стишком:

«Восстало Солнце!
Видит Бог - Оно так ярко не сияло.
Вы целовали пятки ног,
Чтобы в траве вас не распяло.
И вы не осознали,
Какое это было чудо:
Ведь старшинству чины раздали,
Сказав, живете худо,
И увезя работать вас в поля,
Поведав о проблеме бытия,
Вы приняли судьбу свою смиренно.
И так - богоподобие вождя сошло на Земь,
Нас радость накатила непременно,
И смысл описали те чудных двадцать семь…»

Но я не живодер, поверьте!
Последние слова я вам раздам,
Все две минуты, хоть отмерьте,
Так вот, Станислав, минута вам»

И он поднялся на колени,
Он все смотрел в лицо той даме,
Что привела его на сени,
Где плен прошел его во сраме:
«И правду говорят,
Не верь тому, кто не назвал себя,
Ведь люди не предупредят,
Что лучше будет для тебя…
Но ты… ты расписала мою грудь бесчестно,
В цветах безжизненного крика,
И имя мне твое хоть неизвестно,
Зато запомню свет того чудного блика…
Но я не сдаюсь, моя смерть не напрасна!
Мне есть, что сказать на суде перед богом,
Я знаю, какая богиня всевластна,
И к ней я примчусь, устояв пред чертогом!
Для вас я больной, непробужденно первый,
Но мой гнусный герой – великий и верный!
Так закройте вы рты свои, мелкие твари,
Не вам записать мое имя в графу,
Я сам зачеркнусь в своем ординаре,
И подпись свою вывожу!»

Так вот, спустя немало лет,
И по Руси прошла война,
Она не стерла памяти тех бед,
Что пробудила нас от сна.
Страна закрыта только флагом,
Но вера в свет осталась жизнью,
И за нее мы жертвуем всем благом,
Хотя заслон накидывает пылью.