Мона Лиза курит Беломор

В залах музея погашен свет, и крысы выходят на круг.
Сторож уснул, уронив ключи из ослабевших рук.
За бронированным мутным стеклом, где веками копилась тишь,
Слышен шорох, как будто скребется летучая мышь.


Ей надоело быть божеством для потных толп.
Ей жмет деревянная рама, как старый гроб.
Кракелюр на щеках зудит, словно сыпь.
Она хочет вдохнуть эту ночь, эту серую зыбь.


Она достает из складок парчи помятую пачку.
Ей плевать на эстетику, плевать на задачку,
Которую Леонардо решал, смешивая яд и елей.
Она просто хочет стать немного злей.

Припев
Мона Лиза курит «Беломор».
Сминает картонный мундштук бледным ртом.
Это ее молчаливый укор
Тем, кто оставил её на потом.
Едкий дым разъедает лак,
В улыбке сквозит звериный оскал.
Леонардо был просто дурак,
Раз он этого в ней не узнал.




В этом табаке — вкус сгоревших дотла церквей,
Вкус ледяной воды и потерянных сыновей.
Это не Флоренция, детка, это сырой подвал.
Где каждый второй рисовал, но никто не летал.


Она стряхивает пепел на мозаичный пол.
Ей не нужен ваш восхищенный, пустой глагол.
Она смотрит сквозь стены, туда, где восходит чад.
Туда, где никто не свят и никто не рад.

Припев
Мона Лиза курит «Беломор».
Сминает картонный мундштук бледным ртом.
Это ее последний укор
Миру, что стал сумасшедшим домом.
Дым кольцом улетает вверх,
К потолкам, где застыли чужие боги.
Эта улыбка — просто грех.
И окурки у царской дороги.



Она гасит окурок о раму, оставляя ожог.
Залезает обратно в холст, завершая срок.
Утром придут туристы искать в ней секрет.
Но в этой улыбке любви больше нет.
Только привкус махорки...
И больше нет.

Припев
Мона Лиза курит «Беломор».
Сминает картонный мундштук бледным ртом.
Это ее последний укор
Миру, что стал сумасшедшим домом.
Дым кольцом улетает вверх,
К потолкам, где застыли чужие боги.
Эта улыбка — просто грех.
И окурки у царской дороги.