Отрывок из Дневника молодости

мне 27 лет

Уборка квартиры – чистка чистилища. Чувствую сердце. Как близки старость и смерть.

В Малом зале Консерватории пела прелестным голосом Виктория Иванова. Сегодняшний вечер – как целая жизнь. Лица людей, каждое из которых – событие.

Больно двигаться среди людей от надменности.

Боюсь, что смерть не избавление, а бОльшие муки.

Приучаю себя быть довольной тем, что есть. Те, кто уходит – пусть уходят.

Алик делает карьеру. Зачем мне жить, если я не нужна Алику? Вчера я думала печально, что и этот человек станет мне чужим. Если я ни в кого не влюблюсь в ближайший месяц, моё внимание вновь устремиться на Алика, как на предмет наиболее привлекательный. Я делаюсь циником.

Гуляли с Колей Танаевым* по центру. Я его редко вижу, когда вижу – люблю, и не хочется с ним расставаться. Мы одновременно подумали, что если бы было возможно, то поехали бы друг к другу, чтобы подольше побыть вместе, потому что давно знаем друг друга, не раздражаемся, хорошо друг к другу относимся. Коля думает, что у меня много знакомых.

* Коля мой друг, рыжий, тонкий, необычайный. Таких лиц на свете мало.

Я люблю Ваши глаза, Арсений Тарковский. Это совсем, как из письма Прасковьи Осиповой, живущей в Тригорском, Пушкину.

Повидала всех друзей в Питере. Ездили в Комарово, нашли могилу А.А. Ахматовой. Сосны, трава, небо, большой деревянный крест. От могилы идёт ощутимая благодать.

В деревне Орехова Грива часто употребляют мат, но это почему-то не режет слух, не мучает. Всё, что нужно, купили в магазине, приехав с бабами на телеге.. Я была удивительно терпелива всё время. Эти часы я молчала, когда ко мне не обращались, отвечала, когда со мной заговаривали, смотрела на небо и ни о чем не думала. На обратном пути я восседала на мешках с отрубями странным и пыльным чучелом, мешки валились и убегали из-под меня, я тащила их в телегу. Лошадь шла медленно, громко фыркала.

Всё печально в Михайловском*. Или это осень опустошила светлость и музыку холмов и полей? От скошенной травы изменился рельеф ландшафта. Какой-то юноша задумчиво бродил вдоль озера Маленец.

* имение, где Пушкин жил в ссылке.

У моей подруги Любы П. были гости, все сидели в темноте, говорили о золоте, об определении возраста деревьев. Володя Самородский очень непосредственный. У него чудесные глаза. Он художник, делает поделки из дерева, гравирует по камню. Окончил он лесной техникум. Он стал пить после неудачной любви. На меня он не смотрел, но каждое мое движение замечал. Люба говорит, что он один из самых душевных людей.

На Пушкинских чтениях Семен Степанович Гейченко говорит: “Всю свою стремительную жизнь Пушкин работал для России, для мира, для искусства”.

Можно ли всех любить, никого не осуждать?

Если чтец Дмитрий Николаевич Журавлев, как говорят, прекрасный человек, то я хочу с ним дружить. Не слишком ли я много хочу?

Пока Д.Н. Журавлев читал стихи, я стояла, сложив руки на груди, в стороне, холодно созерцая происходящее. Все были оживлены, кроме Тани Гейченко, лицо её преобразилось только тогда, когда место Журавлева занял Семён Степанович Гейченко.

Пригласите меня к себе, люди.

Неужели я разучилась любить людей? Неужели, когда я протягиваю кому-нибудь руку, во мне тотчас возникает желание убрать её?

У моих знакомых была в гостях француженка Габриель, она хорошо знает Библию и Евангелие. Я стала завидовать Габриеле, как человеку, более чистому и светлому, чем я.

Жажда исповеди.

Питер

На кухне Саша Михановский*, Гриша Ковалёв,** его брат Виталий, Лина, я. Диалоги о Гёте, Эккермане, Томасе Манне. Кто-то сказал: “Не повезло родиться там, где получается Гёте”. Гриша сказал о стихах Лены Аксельрод (знакомая Арсения Тарковского), что детские её стихи вполне взрослые, а взрослые – вполне детские.

* мой друг

** мой друг, называвший меня "мамой Галей".

28 августа Успение Божией Матери. Как цепом молотят моё сердце. Боль, раздор, мука – почти постоянно, беспрерывная тяжесть на душе. Только в церкви были минуты облегчения, когда мимо меня проносили Плащаницу Божьей Матери, я почувствовала благодать. Горящие свечи, старухи стоят на коленях. В церкви ощущение, что вот-вот освобожусь и просветлею, но ни на секунду не отпустило, не облегчилась душа от муки. (Божия Матерь после этого вернула меня в церковь, после крещения я вела обычную свет:скую жизнь, а надо было молиться, следить за собой более тщательно)

Хочу молиться, но не могу. Мне легче, когда я не думаю о себе.

Москва, Андроников монастырь. С трудом говорила с Вадимом Кириченко. Многих вопросов ему не задала. По словам Вадима старославянский язык затмил язык русской поэзии. Иконы очищают вкус, глаз привыкает к чистоте красок. Вадим много ездит по России. Он подарил мне отрывки из церковных книг, показывал копии с фресок Дионисия (Ферапонтов монастырь). Удивительно кроткие фигуры святых. Он друг Анатолия Ивановича Давыдова, с которым мы переписываемся, а А. И. друг моего родного брата Германа.

Господи, что будет с Линой, с Гришей, с братом Германом, Толей Салымовым, Беллой Усвяцовой? Почему они не верят? Господи, дай им веру в Тебя. (запись 2025 г.: Лина, Белла крестились, Лина  -крёстная мать Беллы и её дочери Ирины, Гриша утонул в Фонтанке, он был почти слепым, но ходил без палочки, брата я крестила в больнице ЦКБ сама. Мы имеем право так делать в некоторых случаях жизни. Стала я везде подавать о его здравии записки на полгода, обзвонила всех верующих знакомых, попросив помолиться о Германе. Герман поправился и прожил ещё пять лет,  мы сильнее подружились с ним.)

Лина говорит, что она не хочет верить, потому что не может. Но я ведь тоже в 18 лет не верила в Бога. Но странно: я всё время Ему молилась, попросила дать мне веру. ОН касался мимолётно моей души.  В 24 года я крестилась.