Метель

Смотри, как тянет белизну с размаху
за край горизонта, будто простыню
на жесткий матрац времени. Всё – прахом.
И в этом вихре, в этой круговерти,
где каждая снежинка – клочок карты,
теряется не улица – эпоха.

Метель. Она стряхает с крыш столетия
легко, как пепел с сигареты. Ты
стоишь у стекла, дышишь на стекло,
и мир за ним – сплошное мясо белое,
и кажется, что это не метель, а
медленный разговор стихий о твердом.

А в комнате – тепло, как в полости ребер.
Пуговицы отрываются с тонким звоном,
и тени на стене, танцуя грубо,
становятся важней самих предметов.
Вот он – союз. Вот бесполезный вечер,
который, как больной, нуждается в сиделке.

И ты ловишь себя на том, что шепчешь
не молитву – просто счет: одно, другое…
Как будто можно, выйдя за порог,
войти не в вихрь, а в паузу между
вздохом и выдохом вселенной. В щель.
И там найти себя – ребенка в валенках,
крошащим хлеб для мнимых воробьёв.

Но это – ложь. На самом деле метель
всегда одна. Она – язык, которым
пространство говорит с самим собой
о пустоте. А мы в нее вписали
свои шаги, свои письма, сны,
как в чистый лист – чернильные кляксы.

Их занесет. Бесспорно. До весны.
А может, и насовсем. Что ж, значит, эта
ночная белизна, что за окном
так яростно честна, почти жестока,
нам дарит шанс начать с большой страницы,
где даже память – только легкий иней,
который тает, если дотронуться.