Рассказ Краснодар не для Смерти

Поезд №099 «Москва — Кубань» отошёл от Казанского вокзала в 22:05. В купе №01, на нижней полке №011, сидела Смерть. Не в саване. Не с косой. А в сером пальто, с билетом до Краснодара и запиской в кармане: «Мастерская “Бровь-душа”. Улица Красная, 13. Запись — только по энергетике. Работает по душе, а не по шаблону».

Она ехала не за душами. Она ехала за взглядом, который бы её не боялся.

Говорили, в Краснодаре живёт мастерица, чьи руки не просто рисуют волоски — они выявляют скрытую архитектуру личности. Её брови — не украшение. Это портрет внутреннего мира, выполненный тончайшей иглой. Кто-то после сеанса начинал плакать. Кто-то — смеяться. Кто-то — впервые за годы смотрел на себя в зеркало без отвращения.

Смерть устала быть лишь концом. Хотелось быть… замеченной.

Проводница — Евдокия Михайловна, с лицом, исчерченным, как старая карта империи, — принесла чай с ромашкой и мёдом. 
— Вы не первая, кто в Краснодар едет за красотой, — сказала она, усаживаясь напротив. — Только большинство — за грудью, губами, ягодицами… А вы — за бровями. Интересно. 
— Люди думают, что если сделают тело идеальным, им наконец-то подарят любовь, — ответила Смерть. — Но ведь любили же когда-то за ум, за почерк письма, за способность молчать рядом… 
— Ага, — вздохнула Евдокия. — Теперь молчать — значит «не зашло».

За окном мелькали поля, станции, чьи названия звучали как заклинания: Тула, Воронеж, Лихая, Сальск. На каждой — остановка на минуты. Достаточно, чтобы купить пирожок, обнять мать, сказать «прости». Смерть выходила, вдыхала воздух — пыльный, сырой, живой. И каждый раз чувствовала: Россия не умирает. Она просто устала притворяться сильной.

В плацкартном вагоне пели солдаты. Один — совсем мальчишка, с лицом, ещё не окаменевшим от службы и взглядом испуганного олененка, — увидел её в проходе. Подмигнул. 
Если бы у Смерти была кровь — она бы прилила к щекам. 
Он не увидел конец. Он увидел женщину.

К утру купе заполнилось: зашёл пожилой профессор, возвращающийся домой после конференции. Он достал книгу — «О душе» Аристотеля — и начал читать вслух, будто для всех. 
— В XIX веке дама могла победить сердце, не сняв перчаток, — сказал он, обращаясь к Смерти. — Взгляд, намёк, пауза… Этого было достаточно. Сегодня — всё должно быть мгновенно. Губы — как у куклы, бёдра — как у рекламы, душа — опционально. 
— А любовь? — спросила Смерть. 
— Любовь, — усмехнулся профессор, — стала товаром с коротким сроком годности. 

Вагон тихо качало. Кто-то жарил курицу на спиртовке. Кто-то плакал в телефон. Кто-то смеялся над мемом. А Смерть думала: «Все эти люди — мои». Не потому что заберёт их однажды. А потому что они — живые. Настоящие. С грязными ногтями, с тревогой за ипотеку, с мечтой о море…

А вечером поезд въехал в Краснодар.

---

Город встретил жарой, запахом жасмина и глиняной пылью. По улице Красной шли девушки в платьях с цветами, старики с тростями, парни на самокатах. На каждом углу — кафе с шашлыком, лавки с вином, лотки с арбузами. Здесь жизнь не торопилась уходить. Она цвела. Шумела. Пела.

Смерть нашла мастерскую. Маленькая дверь. Вывеска — из чёрного дерева: «Бровь-душа».

Внутри — полумрак, звон колокольчиков, аромат ладана и сандала. За столом — женщина с седыми прядями и глазами, в которых отражалось небо над Кубанью. 

— Я вас ждала, — сказала она. — У вас… пустые брови. 
— Они никогда не были моими, — ответила Смерть. 

Мастерица кивнула, усадила её перед зеркалом. Работала молча. Час. Два. Три. 

Постепенно на лице Смерти появлялся взгляд. Не холодный. Не пустой. А живой. Архитектура — сбалансированная, но с лёгким изломом у виска, как у тех, кто слишком много видел, но не озлобился. 

Остался последний штрих — один волосок у внешнего края правой брови. Самый тонкий. Самый личный. 

Мастерица подняла кисть… 

И в этот момент за окном раздался смех. 

Не просто смех. А настоящий. Глубокий, искренний, без фильтров. Детский. 

Смерть обернулась. 

За стеклом — двор. Там, под старым дубом, мать читала сыну книжку считалочку на армянском: «Цапик, цапик, цераник..». Рядом — бабушка варила компот из вишни. Мальчик смеялся, тыкал пальцем в картинку зайчика. А воздух… воздух был полон жизни.

И тут Смерть поняла.

Краснодар — это не город. Это колыбель.

Здесь не просто делают брови. Здесь рождают будущее.

Каждый пирожок с капустой — молитва. Каждый смех у фонтана — гимн. Каждый поцелуй на лавочке — акт сопротивления отчаянию. 

А она? Она — конец. Даже с самыми прекрасными бровями. 
Её присутствие здесь — кощунство. 

Мастерица уже поднесла кисть к коже… 
— Нет, — прошептала Смерть. — Не надо. 

Она встала. Вышла. Побежала. 

Не потому что испугалась. А потому что не имела права украсть у Краснодара ни секунды его живого света. 

Она бросила в такси деньги, проехала мимо вокзала, остановилась у перрона, где стоял поезд №030 «Кубань — Москва». Села в плацкарт, на боковушку — самое неприметное место. 

Рядом — бабушка с варёными яйцами, парень с гитарой, студентка с помятым билетом. Никто не знал, кто она. 

И это было лучшее, что могло случиться.

Пока поезд трогался, Смерть сидела у окна. Её брови — почти готовы. Только один волосок не нарисован. 

Но в зеркале отражалось не лицо. 

А вопрос: «Если я стану красивой — перестанут ли меня бояться? Или просто начнут просить остаться подольше?».

Она смотрела в окно — Краснодар уплывал, как тёплая пелена воспоминаний, унося с собой запах жареных семечек, кавказского лаваша и разговоров на «ты» у ближайшей лавочки. Смерть любила поезда. Особенно этот маршрут. Потому что в нём — вся Россия. От южной распущенности до северной сдержанности, от крика «ой, да ладно тебе!» до шёпота «простите, пожалуйста». 

Купе её было пустым. До станции Лиски никто не садился. Только проводница Евдокия Михайловна, с лицом, обожжённым десятилетиями ночных смен и чьими-то чужими слезами, заглянула с улыбкой: 
— Чай горячий, будете? С ромашкой. Как у бабушки. 
— Спасибо, Дуся, — кивнула Смерть, и в этот момент её пальцы — длинные, почти прозрачные — слегка дрогнули. 

Евдокия Михайловна знала: не простая это пассажирка. Не по паспорту, нет. По тому, как она сидит — будто время замедлилось, чтобы не мешать. По тому, как её глаза — тёмные, но без зрачков — смотрят не в человека, а сквозь него. И всё же Дуся не боялась. Она видела столько жизней, что смерть стала для неё почти родственницей.

Евдокия Михайловна принесла чай. 
— Ну что, красотка, — улыбнулась она, — понравились вам кубанские брови? 

Смерть посмотрела на неё. Впервые — без тени. 

— Я так и не дала ей нарисовать последний волосок… 

— А зачем? — мягко сказала проводница. — Настоящая женщина всегда оставляет что-то недосказанное. 

За окном южные города уплывали, оставляя за собой аромат жасмина, смех в дворах и надежду, которую Смерть не посмела коснуться. 

Где-то в коридоре засмеялись пьяные студенты, застучали костяшки домино, зашелестел полиэтиленовый пакет с варёными яйцами. Смерть потянулась к окну, прикоснулась лбом к стеклу. За окном — поля. Ночь. Редкие огоньки деревень. Всё живёт, всё дышит. А она — вечна. И всё же..

А на станции Придача поезд стоял четыре минуты. За окном — магазин «Магнит», бабушка с самоваром, парень с гитарой пытается поймать сигнал. Смерть разглядела надпись на стене: «Любовь — это когда тебя узнают в темноте». Усмехнулась. «Да где же вы, моя тьма, в которой меня узнали бы?» 

К утру купе заполнилось. Сначала — молодая мама с ребёнком, спящим под платком. Потом — пожилой мужчина с газетой «Российская газета» 1998 года. Он читал не новости, а воспоминания. Затем — студент, едущий сдавать в МГУ. Он сразу достал ноутбук, но через час уснул, свалившись на плечо Смерти. Она не отстранилась.

К обеду поезд проходил мимо Рязани. Мама на верхней полке кормила дочку борщом из термоса. Мужчина с газетой рассказывал студенту, как в его молодости мужчины писали стихи возлюбленным, а не «привет, скинь голки». Как дамы выходили в свет в перчатках и знали, когда молчать, а когда — убить остротой. 

— Сейчас всё быстро, — вздохнул он. — Быстро познакомились, быстро разошлись, быстро забыли. А душа… Душа требует времени. А у людей нет времени даже на чай. 

Смерть смотрела на свои руки. Они не дрожали. Они не старели. Но внутри… внутри она устала от вечности без прикосновения. 

Когда поезд въехал в пределы Москвы, вечер уже окутывал город серебряной дымкой.

Смерть вышла на перрон Казанского вокзала. Но не ушла. Села на скамейку у выхода. Смотрела, как люди уходят в свои жизни. Кто-то смеётся, кто-то плачет, кто-то целуется в последний раз, кто-то — в первый. 

И где-то среди них — тот самый паренёк-солдат. Он оглянулся. Увидел её. Подошёл. 

— Вы… вы тоже ехали в Краснодар, а сейчас вернулись? 
— Да. 
— Я… подмигнул вам, помните? 
— Помню. 
— Просто… вы такая… особенная. 

Она улыбнулась. Впервые за тысячелетия — по-настоящему. 

И в этот момент Москва перестала быть городом.

И где-то глубоко внутри вечной тишины зазвенел колокольчик. 

Не конца. 

А начала.