Записки непрофессионала. Помнится. Думается...

В четвёртой книге — разноцветные стёклышки смальты из бескрайней мозаики памяти, одинокие мысли, присевшие на плечо, и струящийся шлейф-послевкусие. Они — о жизни, природе, путешествиях, музыке, живописи, книгах, кино — о мимолётном и вечном…

В тексте много фотографий и иллюстраций, к сожалению, они не поддерживаются. Полную версию можно посмотреть на Litnet, на моей страничке.
~ ~ ~

Мимолётное и вечное,
возникающее и ускользающее,
понятное и непостижимое —
оно везде и нигде.
Всю жизнь мы ищем его…
~ ~ ~
 
Иногда вижу человека как драгоценную скрипку, созданную гениальным Мастером. На её тонких, чувствительных струнах великий, но капризный и непостоянный виртуоз — жизнь — выводит текучую, витиеватую мелодию: в ней переплетаются его счастье и его боль, любовь и нелюбовь, победы и поражения, мудрость и глупость, прозрения и ошибки, надежды и сожаления, прошлое и будущее…
Какой же будет эта музыка — прекрасной и гармоничной, бурной и мятущейся, плоской и скрипучей или, быть может, фальшивой?
~ ~ ~
    
Из нашей спальни открывался чудесный вид на Москву-реку и парк Коломенское. Он начинался почти у подъезда — выйдешь, нырнёшь в арку, несколько шагов через дорогу — и ты уже там. Любила стоять у окна, смотреть: слева — тихо дремлет низкий берег, справа — круто поднимается высокий, упрямый. Ах, какая красота, какой простор! Сердце затихает, душа летит…
С самого детства это место было для меня родником с живой водой. И каждый день — невидимый гений места ткал новый гобелен из ускользающих нитей изменчивой мимолётности. Скучаю...
Зимой — застывшая река и тихая снежная бесконечность. На белом холме сияет, чуть колеблется в морозном воздухе, белая свеча церкви Вознесения. А за ней, сквозь деревья, проглядывают звёздчато-синие купола храма Казанской Божьей Матери. Левее — Дьяковская церковь, ладная, стройная, подтянутая, парит высоко над рекой среди спящих в снегу садов. Хорошо ей там, уютно.
Деревья — голые, тёмные, с путанными ветвями на искрящемся чистотой снегу или сказочно-заиндивевшие, волшебные…
Приходит весна, оживают почки; кроны, сначала ещё прозрачные, серовато-бурые, скоро опушаются розовато-бронзовой дымкой. Через пару дней из них выбираются молодые, клейкие листочки, и на ветви опускается жёлто-зелёное облако. Листья зеленеют, но они всё ещё светлые, чуть холодноватые. И лишь потом, когда они развернутся в тёплых солнечных ладонях, под ласковым дыханием, срывающимся с губ юного ветерка, зелёный становится ярким, сочным. Стоят рядом узорные, серебристые берёзы, тёпло-фисташковые клёны, сизоватые ивы, золотисто-зелёные дубы…
Летом молодая трепетность сменяется спокойной, чуть ленивой зрелостью, в листве просыпается и зреет солнечное золото. Осенью оно выплёскивается и разливается всеми оттенками жёлтого, коричневого, багряного… Выдыхаешь переполняющие тебя чувства в прохладную, влажную осеннюю терпкость — ветер подхватит, и пусть летят...
Но когда над этим чудом, на чистом горизонте, выросла уродливая редкозубая вставная челюсть новомодных московских «человейников», магия сразу исчезла. Нахалы лезли на глаза — напористо, бесцеремонно. Потом я немного научилась опускать взгляд, чтобы отсечь этих выскочек и оставить за рамкой прекрасно-переменчивой, живой картины.
Нет — всё не то. Бережная округлость, плавность, извилистость померкли — вперёд вылезла подавляющая угловатость и колючесть. Как жаль, как бесконечно жаль…
~ ~ ~
 
«Молодая девушка в поле», Анри Мартен, 1889 год.
Иди и смотри!
Мы прекрасно чувствуем и понимаем то, что психологи и нейрофизиологи скучно объясняют: «Когда человек смотрит вдаль на открытую линию горизонта, море или небо — активируются зоны мозга, отвечающие за пространственное восприятие и расслабление».
Всё так: глаза смотрят на бесконечность и отдыхают, а наша чувствительная миндалина, с поэтическим названием амигдала, мягко воркует — всё хорошо, опасности нет. Дышится свободно и глубоко; сердце успокаивается, кислород освежает мозг — приходят покой и ясность. Недаром наши неглупые братья-шимпанзе любуются рассветами-закатами.
А ведь из наших крохотных миндальных зёрнышек-«куколок» может выбраться прекрасная бабочка с нежными, радужными крыльями и огромными, распахнутыми глазами, в чьих волшебных фасетках отражается, множится и лучится вся красота мира, а может и жутковатое чешуйчатое, перепончатое, рукокрылое с жестокими глазками и оскалённым ртом, из которого стекает вязкая злоба. Вот такого гостя нам не надо! Давайте видеть и различать красивое!
~ ~ ~
            
Мне порой кажется, что я унаследовала организованность и пристрастие к порядку от своей немецкой бабушки. Её звали Дора Финк, и она была из поволжских немцев. Мама рассказывала, что совсем её не помнит, потому что потеряла в три года.
В детстве однажды у родственников видела её фотографию: статная, строгая, красивая, с уложенной вокруг головы толстой тёмной косой, в окружении таких же серьёзных соплеменников.
У меня её фотографий не осталось. Но генетический след, похоже, сохранился. Именно поэтому, наверное, я чувствую себя в Австрии как дома.
На фото: я с мамой, папа, дедушка и моя вторая бабушка Анастасия Ивановна. Она была учительницей русского языка и литературы в подмосковном городе Дмитров, и полгорода были её учениками. Я внешне на неё похожа и, наверное, именно от неё мне передалась любовь к учительству и просветительству. А те старые, пыльные учительские журналы в светло-кремовых обложках, в которых я часто копалась на чердаке, что-то во мне зацепили.
Дедушка Елпидифор Фёдорович, нежной души человек, поделился со мной частичкой своего доброго сердца, папа Альберт Елпидифорович — неистребимой детской доверчивостью, а мама Инна Николаевна — стойкостью и внутренней силой.
Вот такая генеалогия.
Отцы и дети — эта тема вечна.
Мы были так близки, а стали далеки.
То, что мы есть, — всё от отцов,
конечно, благодаря им или вопреки.
Детей приводим в этот мир, чтоб
отпустить их в жизнь однажды.
Бывает нелегко поладить с ними
повзрослевшими, но важно
вернуться в разноцветье дерзкой
юности и трепетного детства.
Страницы тихо пролистать
из нашей памяти наследства.
Почувствовать кошачий запах
бабушкиных капель с валерианой,
пушистый коврик с влажноглазыми
оленями над стареньким диваном.
И мамы руку нежную на жарком
лбу твоём, дарящую прохладу.
И дедушку — ему ты, хохоча,
косички заплетала, сидя рядом.
И папин добрый взгляд, и кудри
мягкие, и тёплые колени,
и то, как он, бывало, пел о
сердце, склонном лишь к измене.
Увидеть вновь в глазах тебя
прождавшей мамы немой укор,
когда ты до зари, пьянея от любви,
гуляла с ним, нарушив уговор.
Любили как могли, давали, что
случалось, злились, порой
то радовались, то сердились.
Негодовали, но гордились.
Не будем строго их судить —
поняв, мы сможем от обид уйти.
Глаза закроем, вспомним лица их
и выдохнем: спасибо и прости.
~ ~ ~
 
Иичка.
Своё имя Ирочке совсем не нравилось.
Сначала потому, что противное «р» никак не хотело выговариваться, и у неё выходило Иичка. Конечно, это звучало ласково и по-цыплёночьи пушисто, но незнакомые взрослые всё время переспрашивали:
— Яичко?
— Иичка! — охотно повторяла она.
— Яичко? — снова удивлялись взрослые.
— Иичка! — сердилась она.
— Яичко? — веселились взрослые.
— Нет, Иичка! Иичка! — уже в слезах.
Она никак не могла понять, почему глупые взрослые её не слышат, и старалась произносить своё имя пореже.
Когда упрямое «р» приручилось, имя ей и вовсе разонравилось — какое-то тарахтящее, щёлкающее Ир-роч-чка. Гораздо лучше Наташа — в нём слышится что-то мягкое, тёплое, успокаивающее, как звуки колыбельной: ааа-ааа-шшш-ааа… И сама Наташа ей тоже нравилась — у неё были, ах, какие самые-длинные-в-нашем-детском-саду русалкины волосы, спадающие до самых колен, и добрая, беззубая улыбка.
Прошло время, и она стала Ириной. Это имя ей нравилось намного больше — своей напевностью. А когда все бросились выяснять значения своих имён, она прочитала, что Ирина — это «несущая мир и спокойствие». Надо же, а имя-то ей очень подходит — ведь она всегда знала, что именно для того и пришла.
Муж звал её Иронька — и это такое тёплое слово обволакивало и ласкало. Потом настал черёд называться Ирина Альбертовна — столько глубоких, певучих «и» и «а»! Музыка! И она окончательно полюбила своё имя.
А теперь она снова превратилась в Ирину. Там, где она живёт, отчества не приняты — так неожиданно она помолодела. А ещё она Бабушка!
~ ~ ~
   
С детства люблю зимой, когда землю укутывает пышное снежное одеяло, упасть в сугроб навзничь, раскинуть руки-ноги и долго-долго смотреть в небо: наблюдать за медленно плывущими, загадочно изменчивыми облаками, угадывать в них то коня, то зайца, то лебедя, то, прости Господи, носорога. Не поверите, но в Москве время от времени со мной такое случалось.
Как-то выпал именно такой снег, и я вновь ощутила знакомый зов детства. Отыскала укромное местечко в парке и с наслаждением улеглась на снежную перину. Снег, я, небо… Время остановилось. Покой смешался с восторгом! И в самый интимно-возвышенный момент надо мной внезапно нависло озабоченное лицо. Оно с тревогой спросило: «Вам плохо? Вам помочь?» «Нет, — говорю, — спасибо. Всё в порядке. Я просто отдыхаю». Лицо ретировалось, я выдохнула — и вновь растворилась в чистейшем счастье…
~ ~ ~
 
«Закрытые глаза», 1890, Оделон Редон, французский художник и мечтатель.
Впечатления… Как много в них…
Если ты видел, как в шумном горном водопаде прячется радуга,
или плавал среди скал и гротов в изумрудно-прозрачной морской воде, разглядывая далёкое дно,
или ранним утром в почти пустом зале стоял у Моны Лизы, не в силах отойти,
или мягко ступал валенками по деревянному мостику, покрытому искрящимся на солнце хрустким снегом,
или задыхаясь от восторга смотрел на мир с горной вершины,
или осторожно прикасался к раскалённым камням пирамид,
или с замиранием сердца слушал доносящийся из заснеженного монастыря колокольный звон, разгоняющий сонное оцепенение маленького городка,
или умирал и вновь возрождался в объятиях любимого человека,
или сдерживая рыдания прижимался лицом к камню Гроба Господня,
или заворожённо наблюдал, как в быстрых струях плещется форель,
или наслаждался восхитительно-отчаянной песней маленькой серой птички и видел как трепещет её напряженное горлышко,
или таял, впитывая сладкие, волшебные стоны скрипки Страдивари,
или гладил шершавые лепестки скромных эдельвейсов под мелодичный звон колокольчиков пасущегося на склоне стада,
или ронял слезы, слушая затихающие звуки органа в прекрасном, стремящемся ввысь соборе,
или задумавшись смотрел, как облетают, кружась, лепестки вишен, сорванные внезапным порывом ветра,
или нежно касался губами крохотных пальчиков своего малыша,
или...
Да, мало ли что ещё? У каждого своё… Главное то, что всё это в тебе, и всё это — ТЫ.
~ ~ ~

Иногда жизнь обрывается внезапно, без спросу. Только что тёплый, близкий и любимый человек был рядом — разговаривал с тобой, улыбался… Несколько безумно жестоких минут — и всё… Его уже нет.
И это НЕТ обрушивается на тебя: огромное, безжалостное, непоправимое. Крадёт твоё дыхание, выбивает из-под тебя опору. Острая, ледяная игла прокалывает душу, и там закручивается неумолимая чёрная воронка — она выпивает твои силы, надежды, желания, смысл. Всё заполняет звенящая пустота. Как жить?
Я думаю, что меня спасло писание. Первые тексты появились неожиданно: вспоминала, записывала, пыталась сохранить мужа через слова. Потом продолжала, уже стараясь выбраться из-под тяжести невыносимой боли, сдвинуть её гранитные глыбы, отползти, нащупать и расчистить тропинку в будущее, понять себя — новую. Внезапно пришли стихи, а с ними — освобождение. Захотелось дышать, делиться — появился телеграм-канал…
~ ~ ~
Стихи рождаются у меня на самом пике эмоций, когда не находится другого способа освободиться. Они постучались неожиданно, никогда этим не грешила, разве что только в юности в период влюблённости и смятения чувств, а потом… так, по случаю. Но в отчаянно трудный период жизни, когда обрушившееся горе не давало вздохнуть, страдания терзали душу и рвали меня изнутри, непереносимое напряжение вдруг взорвалось … стихами. И пришло облегчение. И вновь будущее стало возможным.
Слова, обрывки фраз и строки
Теснятся, бьются, просятся на свет.
Так нелегко принять судьбы уроки,
Сомненья, слёзы, боль, вопрос, ответ…
~ ~ ~
       
О, дивный остров Валаам!
Мы побывали там дважды – впервые в 1999 году втроём: муж, я и сын, когда проплыли на пароходе из Москвы до Санкт-Петербурга. Это был наш первый круиз.
И даже несмотря на мощный шторм, который пришлось испытать на Онежском озере — когда по коридору можно было передвигаться только на четвереньках — он нас так окрылил, что потом мы уже не могли остановиться. И это стало образом жизни.
Конечно, самым сильным впечатлением стал чудный остров Валаам — с его почти таёжными, дикими лесами, прорезанными извилистыми заливами, молчаливыми внутренними озёрами, монастырями, скитами, храмами, седыми валунами, отвесными берегами и соснами — то застывшими на уступах, как усталые старцы, то отчаянно цепляющимися за скалы, как отчаянные подростки. С дивными песнопениями в храме, когда чистые, хрустальные голоса, возносятся над сводами и уплывают под самый купол...
Мы даже искупались в одном из маленьких озёр, когда все остальные ушли вперёд. Лес, стоящий вокруг стеной… спокойная, тёмная, тихая водная гладь — плывёшь и соприкасаешься с вечностью… Правда, наш восторг и духовный подъём поубавились, когда совсем рядом с мужем в воде мы заметили приподнятую головку любопытной гадюки. Вот так всегда — только проникнешься, и надо быстро выбираться на берег, хватать в охапку одежду и бежать.
От парохода нас повезли на катере на другую сторону острова — туда, где стоит главный храм. У берега был пришвартован старый-старый пароходик, где в те времена останавливались паломники (гостиницы тогда ещё не было). Он выглядел ровесником моего дедушки, а обстановка внутри была, как бы помягче сказать, пионерская. Мы подумали, что, пожалуй, не стали бы ночевать в таком месте даже ради высокой духовности.
Обратно на катере мы не поехали, а решили вернуться к пароходу пешком. Это было очень по-нашему — пойти своим путём. А он был неблизким, но того стоил. Когда остаёшься один на один с местом, ты выращиваешь волшебные нити связи с его душой — с genius loci, гением места.
Это ощущение потом долго не отпускает. Вообще-то — никогда.
      
Спустя двадцать лет мы с мужем — уже вдвоём — повторили прежнее путешествие. И то, что мы увидели, бесконечно нас опечалило.
На пристани, у знакомого крутого берега с сильно подросшими деревьями, стояла стандартная рубленая деревянная лавка с сувенирами — коммерция как-то слишком бесцеремонно и назойливо сразу лезла вперёд, расталкивая сосны.
Мы вздохнули и углубились в лес, с наслаждением ступая по мягкой, пружинистой дорожке, покрытой опавшей хвоей. Там — всё как раньше. А какой воздух — аромат тишины и покоя!
В нём — сладковатая терпкость смолы, резковатая, с лёгкой горчинкой свежесть хвои, тёплый, будто чуть выцветший запах сухих иголок, влажные, землистые нотки мха… Иногда — что-то неуловимо пряное или медовое… особенно там, где сквозь густой занавес ветвей пробиваются солнечные лучи и соскальзывают на землю, согревая её и заставляя дышать.
Вот и ферма… Но что это?
Вместо лугового раздолья, окаймлённого смотрящими в бесконечно высокое небо деревьями, нас встретило «офонаревшее» пространство — огороженное решёткой, местами покрытое плиткой… И снова лавка, где продавали молоко, творог, сыры и ещё какие-то баночки…
Мы в отчаянии развернулись и побрели в сторону запомнившейся деревянной церквушки, похожей на сказочный замок, решив немного пройти по тому самому пути, по которому двадцать лет назад — окрылённые, напитавшиеся валаамской чистотой, исполненные покоя — возвращались к пароходу.
Нас встретил шлагбаум с табличкой: «Посторонним в...».
Погрустневшие, вернулись назад. Вот ведь как бывает: коммерческий напор убил живую душу места, гений отступил, и разыскать его теперь непросто. Он откроется, увы, не всякому.
А у нас остались поднятый двадцать пять лет назад чёрный камень-диабаз и маленькая иконка Валаамской Божьей Матери — защитницы ищущих духовного покоя. Они и сейчас со мной — здесь, в Австрии.
~ ~ ~
    
Помню, мы бродили поздним вечером по Римскому форуму. В это время он особенно красив: воздух свеж, туристов нет, лучи прожекторов выхватывают из тьмы древние арки, храмы и дороги, а вдалеке темнеет Палатинский холм, где, по преданию, Ромул начал строить город почти три тысячи лет назад. На фоне холма Форум выглядит сказочной декорацией и светится призрачно и таинственно. От ушедшего античного величия Рима осталось немного, но и этого достаточно, чтобы представить, как оно было.
 
Cнова задержались у бронзовой Капитолийской волчицы, лениво поглядывающей на нас с высокого пьедестала, — скольких она уже повидала на своём веку. Волчица — древняя, довольно страшненькая и мелкая — размером с лабрадора, а Ромул и Рем, добавленные позже, — совсем лилипуты.
И вдруг в дыхание тишины вторглось что-то чуждое, тревожное, нарушающее дремотный покой древнего города: сначала едва слышно, потом всё громче и громче… Музыка, Carmina Burana! Мы быстро спустились с холма и заторопились на звук — он доносился со стороны Колизея. За освещённым кольцом фасада мы увидели сцену, на которой оркестр репетировал знаменитую кантату Карла Орфа.
   
Мы прошли через Арку Константина, опустились на неровные, отполированные временем камни мостовой, по которым когда-то катились колесницы и маршировали легионеры, — и заворожённо слушали, слушали…
Удивительное, почти нереальное ощущение: ты сидишь прямо на пороге истории и вслушаешься в музыку судьбы — страстное и отчаянное обращение к богине:
«O Fortuna, как луна ты изменчива в своём настроении…»
Музыка нарастает, пульсирует, закручивается словно гигантский смерч, от которого невозможно спастись. Такова жизнь — во всей своей мощи, первобытности, драматизме, непредсказуемости, непостоянстве.
Всё было потрясающе красиво и символично: музыка, место, время. Мы словно попали в мистическую воронку эпох... Совсем не хотелось уходить, пока мы не осознали, что метро закроется через четверть часа.
~ ~ ~
   
История покупки моей австрийской квартиры занимательна. Нам просто страшно повезло! Одна пожилая обеспеченная пара срочно продавала квартиру —  закрытый аукцион. Старички развлекались тем, что периодически, через каждые 10–15 лет, меняли дома и квартиры, постепенно дрейфуя из Вены в винодельческие края. Сын использовал очень правильную тактику, и мы получили две, объединённые вместе, замечательные трёх- и двухкомнатную квартиры, полностью оборудованные — с занавесками, светильниками, настольными лампами, камином и встроенной мебелью — по цене хорошей трёхкомнатной!
Квартира сохранила всю прелесть юности: хозяева жили в ней от силы три месяца в году, а всё остальное время путешествовали или странствовали по всей Австрии в поисках музыкальных сокровищ. К тому же у них была приходящая домоправительница, которая всё скребла и чистила до блеска.
Муж занимался экспортом вин, а у жены было необычное и дорогостоящее хобби — посещение антикварных аукционов, поэтому их квартира была просто нашпигована антиквариатом.
   
Они оставили нам несколько вещиц с барского плеча: парочку стульев из семейного наследства в стиле Бидермайер, пуфики и столики. С чудесным старинным шкафчиком для специй, вмонтированным в кухонную полку, хозяйка прощалась со слезами, но не выламывать же! Ну а мягкую мебель в гостиной и буфет, которые для них изготовили где-то в Англии, они нам продали по очень сходной цене. Грех было не купить!
У них была даже сауна, но нам она не досталась —подарили знакомым. Так и представляешь себе, как старичок выходит из сауны, накидывает пушистый халат, принимает кружечку пива из небольшого холодильника, стоящего рядышком, и расслабленно опускается на одну из многочисленных козеток…
Чтобы не нарушать общий стиль, мы купили кое-что в магазине, где продают, по образному выражению нашего юного любителя эвфемизмов, редкое дорогое старьё (читай — антиквариат). Ещё ребята привезли из отпуска в австрийской тиши миленький, хоть и немного прихрамывающий, деревянный сервировочный столик, который они откопали в лавке старьёвщика. Почистили его, покрыли лаком, и теперь он стоит у меня как новенький и даже временами оживает в ловких руках внука.
Тут и сказке конец.
Пришлось завести домашнего питомца. Он оказался очень послушным, покладистым, воспитанным. Команду «место» знает. Правда, иногда забирается под кресло, застревает там и кричит, бедняга, жалуется. Приходится вызволять.
Без него я бы совсем пропала — как ещё все эти квадратные метры чистить?
Да, он — пылесос.
~ ~ ~
             
Мне починили глаза и я снова увидела, как небо встречается с землёй; разглядела мягкую зелёную округлость холмов, убегающие вдаль виноградники, паутину мачт над тишиной озера, притаившиеся на тропинках камешки и выбоины, разноцветные пёрышки моей пернатой гостьи, нежную простоту луговых цветов, пушистое тельце бабочки…
Всё вокруг постройнело, подтянулось, приобрело чёткие, ясные очертания, изгибы и повороты.
А краски — голубое, зелёное, жёлтое, красное счастье!
Я легко вдохнула растворённую в воздухе красоту — хорошо-то как…
В моей квартире всё оказалось замечательно красивым, многоцветным. Особенно ковёр в гостиной — пастельные: бежевый, розовый, голубой, рельефный рисунок — ах! Когда мы его покупали, я и подумать не могла, насколько он попадает в «моё».
Любимые акварели из Москвы всё такие же чудесные и нежные, а я-то считала, что они совсем выцвели со временем. А японские гравюры из коллекции сына так изящно просты, тонки и совершенны!
Мне как-то рассказали историю об одной бабульке, которая, придя после операции домой, воскликнула: «Ну надо же, кто это в квартире такую грязь развёл?» У меня всё оказалось вполне приличным. Пыль отыскалась только в укромных уголках, а соринок на полу — не так уж и много. Могу с гордостью констатировать, что разработанный мной способ уборки квартиры на ощупь, оказался весьма эффективным.
Единственное, что немного разочаровало, это то, что я увидела в зеркале. Физиомордия оказалась гораздо более потасканной и потрёпанной жизнью, чем я воображала в своём подслеповатом неведении. Но тут уж ничего не поделаешь — посмотрю на это философски.
~ ~ ~
   
Деда Мороза в Австрии нет. Его роль возложена на двух персонажей: Николауса, то есть Святого Николая, который приходит 6 декабря, и Кристкинда  —Младенца Христа, появляющегося на Рождество. Кроме них есть ещё Пасхальный Кролик и примкнувшая к ним Зубная Фея. Дети свято верят в своих героев, абсолютно и безоговорочно убеждены в их реальности и с увлечением делятся впечатлениями о том, «кто, кого, когда, где и при каких обстоятельствах» застукал в этом году. Наш, например, утверждал, что видел на террасе Николауса, кладущего подарки под ёлку. В предыдущие годы удавалось заметить на улице только его красный автомобиль (?). А вот кролик пару лет назад показал только свой хвост, а в прошлом году — уже всю тушку, «такую жёлтенькую». С Кристкиндом ему пока ещё встретиться не довелось.
Николауса обычно сопровождает жутковатое существо Крампус, живущее в Альпах. Пока первый раздаёт хорошим детям подарки, второй наказывает и пугает непослушных, забирает их, засовывает в мешок, утаскивает в своё логово в горах и там… о, ужас… поедает несчастное дитя на рождественский ужин.
Часто «игривые» мужчины надевают наряд Крампуса и бродят по улицам, пугая детей цепями и колокольчиками. Жуть! Малыши плачут. По Вене, бывает, расхаживают такие красавцы.
Кристкинд дарит подарки только послушным детям, а шаловливые и капризные остаются с пустыми руками. К счастью, добрый Кристкинд не наказывает их. Ну и, конечно, все дети составляют списки подарков, которые им хотелось бы получить. Списки постоянно меняются, уточняются и обновляются. Детям — радость, родителям — головная боль.
~ ~ ~
 
Кролики — «это не только ценный мех», но и символ Пасхи. Дети верят в сказочную историю о том, что Пасхальный Кролик прячет в своё кроличье гнездо разноцветные яйца с подарками, и в пасхальное утро бегут на поиски. А почему кролик? Ну, ясно же: обычная курица просто не может нести такие красивые и яркие яйца, поэтому придумали этого плодовитого волшебного зверька, несущего волшебные яйца. И он прижился.
~ ~ ~
 
Дети с трепетом прячут первый выпавший зуб под подушку, чтобы порадовать Зубную Фею и, конечно, взамен получить подарок. Она непременно тёмной ночью навещает каждого, чтобы обменять зуб на монеты или небольшой сюрприз. Правда, до конца непонятно, что она с ними делает: просто коллекционирует, изготавливает из них ожерелья или использует для каких-то иных, никому не ведомых целей. Редкозубая улыбка счастливого ребёнка утром — вот что главное!
В этом сезоне Николаус, Кристкинд и Зубная Фея у нас уже отметились. Крампус, к счастью, не появлялся. Теперь с нетерпением ждём Пасхального Кролика. Ох!
~ ~ ~
 
Расскажу историю иконы, хранящейся в нашей семье. Когда-то её передала мне мама, а ей — её тётушка. Богомольная старушка рассказывала, что спасла икону, вытащив её из разорённой «иродами» церкви. Потемневшая, но, если приглядеться, не слишком суровая, она всегда казалась нам необычной. Муж даже консультировался в отделе икон музея Коломенское — сказали, что она написана на рубеже XIX и XX веков и выдающейся ценности не представляет. Так и стояла она до тех пор, пока мы не решили вывезти её в Австрию к сыну.
Я зарылась в интернет, и мне открылась удивительная история. Оказалось, что это западный образ, который стал русской чудотворной святыней. На иконе — Дева Мария с Младенцем, маленький Иоанн Креститель и Иосиф Обручник, а написана она по мотивам «Мадонны в кресле» не кого-нибудь, а Рафаэля.
Однажды на прогулке Рафаэль увидел прекрасную молодую мать с двумя детьми и был совершенно очарован. У него с собой был только карандаш, он схватил чистую крышку с винной бочки, стоявшей неподалёку, и набросал на ней прелестный образ, который потом закончил дома.
В петровское время, в начале XVIII века, одного живописца послали на учёбу в Италию. Оттуда он привёз с собой копию Мадонны и оставил её в Москве у настоятеля храма Святой Троицы в Грязех, а тот поместил образ над входом в храм.
Через сорок лет знатная московская дама, у которой случилось три несчастья подряд — оклеветали и отправили в ссылку мужа, отобрали имение в казну, а единственный сын попал в плен во время войны, — услышала во сне голос: «Отыщи икону и помолись перед ней». Она обошла много храмов и монастырей, пока наконец не нашла. После молитвы случились три радости: мужа оправдали, сына освободили из плена, а имение возвратили. В честь этого тройного чуда икона получила название «Три радости», и перед ней молятся о семейном благополучии. В 1929 году храм в Грязех закрыли, и что произошло с образом неизвестно.
При вывозе проводится экспертиза. Эксперт сказала нам, что сохранилось всего несколько списков иконы, сделанных для храмов, но специалистам ничего не было известно о нашем. Он был написан в начале XX века в мастерской Академии художеств Москвы или Петербурга, и она признала икону не просто художественной, а культурной ценностью. А они не подлежат вывозу. Я написала длинное письмо в Министерство культуры, рассказав, что это семейная реликвия, которую мы очень хотим сохранить. К нашему удивлению и радости разрешение на вывоз мы получили. Теперь она — в доме у сына.
~ ~ ~

Кошки — это наше всё.
Такие милые и такие разные:
мягкие, ласковые русские мурлыки,
гордые, загадочные и нежные сфинксы,
своенравные, капризные сиамцы,
непоседливые охотники-бенгальцы,
уравновешенные и сдержанные британцы…
Перечитывала свои давние заметки «Люди и звери» — поделюсь с вами.
В нашей семье жили кошки, собаки и белая мышь, павшая в неравном бою с котом Тимофеем. Коварный хищник, решив похвастаться своей доблестью, принес ночью бренные останки несчастной жертвы (хвост и задние лапки) и аккуратно положил их на пол прямо рядом с постелью, где спала маленькая Лена. Её реакция утром, когда она открыла глаза, превзошла самые смелые ожидания душегуба!
Летом на даче злодей продолжил свои кровавые похождения, и его жертвам мы устраивали пышные похороны с цветами. А к надгробному камню прилаживали эпитафию: «Здесь покоится с миром мышь, замученная жестоким и коварным Тимкой Феличито, он же Терезино-де-Туа-и-Франки-Верней-де-ля-Валетта». Это зубодробительно-языколомательное имя я встретила в одной книжке, и оно навсегда врезалось в мою память. И сестра моя до сих пор его помнит.
Вообще-то в юности Тимофей был абсолютно всеяден и ненасытен — поглощал всё, что попадалось, отнимая пищу у своей мамы Мурки. Обожал пастилу и солёные огурцы. Характером обладал вполне нордическим и позволял нам, детям, делать с собой всё, что вздумается: его пеленали как младенца, вставляли соску, и в таком виде он мог спать часами, не выражая никакого недовольства. В вопросах санитарии вёл себя как истинный джентльмен, презирая коробки с песком и предпочитая пользоваться унитазом.
Его мама Мурка обладала возвышенной душой и грезила о полётах. Первый полёт с балкона 6-го этажа завершился на балконе 5-го этажа, откуда её извлекли при помощи спущенной вниз на верёвке корзины с мясом, в которую она с радостью запрыгнула. Но мятежная Мурка не оставила своей заветной мечты, и настоящий полёт всё же состоялся. В результате стоявший около дома мальчишка был до смерти напуган, когда внезапно ему на голову с небес свалилась кошка. Мурка, не справившись с сильными и непривычными эмоциями, куда-то спряталась, и только спустя несколько дней я услышала жалобное мяуканье, доносившееся из машинного отделения лифта. Сердобольная лифтёрша выпустила узницу — отощавшую и перепачканную до неузнаваемости машинным маслом.
Ещё один кот однажды незаметно выскользнул из квартиры и пропал. Его долго искали, пока случайно не обнаружили в подъезде на подоконнике за металлической сеткой шахты лифта. Кот был в полном ступоре и ни на что не реагировал, пришлось осуществлять операцию по эвакуации пострадавшего. Лифтёша остановила кабину между этажами, открыла дверь шахты лифта, папа встал на крышу кабины и, кусачками сделав отверстие в сетке, спас беднягу. Осталось полной загадкой, каким образом кот туда забрался.
 
Мой здешний знакомец с необыкновенными глазами цвета чуть зеленоватого опала.
~ ~ ~
         
Vorgarten — это садик перед домом. Скажи мне, как он выглядит, и я скажу, кто ты. Вид этого небольшого участка земли может многое поведать о хозяевах, их представлении о прекрасном, характере и жизненных приоритетах. Эти фотографии я сделала на соседних улицах.
      
От абсолютного минимализма до львов! Внук нежно любил их с самого раннего детства, и каждый раз ему обязательно нужно было сунуть пальчик в зубастую пасть — причём обоих хищников.
   
Если вы думаете, что хозяева дома с предпоследней фотографии не успели привести участок в порядок после строительных работ, так нет. Мы наблюдаем эту картину уже много лет, просто люди так живут. Абсолютный хит — самый последний дом. Его владельцы трепетно оберегают непорочность и изначальную прелесть своего участка вот уже больше пятнадцати лет. Бывает.
~ ~ ~
         
Недалеко от нас, среди лугов, в небольшом лесочке, расположился уютный зоопарк. Зверушки живут там в просторных загонах, среди деревьев, оврагов и буреломов — всё как положено. Парнокопытные, птицы и хищники: упитанные пони, милые ослики, лошади, буйволы, огромные медведи, мощные хрюши, которые нежатся в жидкой, отвратительной, хлюпающей грязи (но это, конечно, на мой вкус, а они выглядят вполне довольными). Есть экзотические восточные свинки, мелкие и симпатичные, олени, козы, шакалы, волки, рыси, кабаны, кенгуру, страусы, павлины, морские свинки, кролики, еноты, сурикаты. Да, чуть не забыла: ещё дикобразы и редкие звери под названием носухи.
Самое интересное — с теми, кто неопасен, можно пообщаться: на входе покупаешь пакетики с кормом и стараешься им понравиться. Пони и олени очень нежно слизывают с ладони сухие кукурузные зёрна своими мягкими тёплыми губами. Ослики более брутальные и берут пищу пожёстче — зубами. Свинкам, конечно, руку протягивать не стоит — могут оттяпать, корм им приходится бросать. А вот дикобразы выглядят очень мирными и дружелюбными, но осторожны и с руки не берут. Но когда ссыпаешь корм с ладони и оставляешь руку рядом, они начинают радостно хрумкать. Можно прикоснуться. У них, кстати (никогда раньше не видела их так близко), очень милые пятачки, похожие на свиные.
Ламы —  красавицы с чудными причёсками, но вредные: плюются. У кабанихи только что родились малыши. Совсем крошечные, прямо как чихуахуа, в полосатеньких пижамках. Мамаша очень решительная: сунулся было к ней кавалер — она его шуганула. Олени чудные, с удивительными, блестящими, русалочьими глазами. Самочка — очень пугливая, а «мужичок» — общительный. Не возражал, когда я его гладила.
Шакалы прятались в чаще — спали в ложбинке, и видны были только их рыжие спины. А вот волк показал себя во всей красе. Он сидел прямо рядом с сеткой и с аппетитом грыз какой-то оковалок. Отвлёкся. Прошёлся немного. Сделал круг. Продемонстрировал свою стать — очень красивый зверь. Опять уселся заканчивать свой обед. А потом, насытившись, поднял заднюю лапу и начал увлечённо чесать себя за ухом. Ну чистая собака!
          
Рыси оказались более мелкими, чем я себе представляла. Сидит себе красавица, привалившись бочком к сетке. Вся такая индифферентная, загадочная, самоуглублённая. Ничего не замечает — ни людей, ни собачонок, пробегающих рядом и тявкающих. Думает о чём-то своём, рысьем. Медитирует. Изящная зверюга.
Ну а всякие мелкие козлята по дорожкам шастают, под ногами мешаются. Павлины летают и гуляют, где им вздумается, и издают свои душераздирающие, похожие на вопли кошки, страдающей в руках мучителя, крики. Буйвол меня сначала напугал. Выглядел вполне себе привлекательно, симпатичный такой, кудрявый. А когда я протянула ему кукурузные зёрна на ладони, он как-то неприятно изогнул шею, поднял кверху морду, раскрыл рот, вытащил свой длинный и синий язык, закрутил его винтом и глянул на меня исподлобья: давай, мол, что тянешь. У меня сердце упало. Я не сразу сообразила, что нужно ему зёрна прямо в пасть забрасывать. И он так ловко их языком улавливает, зубищами своими перемалывает и заглатывает. Выглядит так, что просто жуть берёт сначала. Но потом понимаешь, что это просто такая технология.
Кстати, туда привозят очень много детей, у которых есть проблемы, как сейчас принято говорить, с особенностями. Считается, что такое общение со зверушками для них полезно.
Ну а для нас это и вправду оказалось куда как полезно.
~ ~ ~   
         
Рассвет. Зенит. Закат. Сумерки. Ночь.

В текучей бескрайности неба
живут птицы, самолёты, ангелы и…
ТЫ.
Между тобой и небом — нет ничего.
Просто.
Подними.
Глаза.
~ ~ ~
 
Я не перечитываю книги. Прочитанное сразу вплетается в мою внутреннюю ткань — и остаётся там, в виде ощущений, питая личное, добавляя свежие краски, выращивая новые побеги. Я мало запоминаю детали — только те, что особенно потрясли; просто интуитивно рисую цельный, живой, чувственный образ.
Достоевский — душевный смерч, на грани выносимого.
Толстой — тяжеловесная мудрость.
Диккенс — искреннее сострадание.
Ильф и Петров — интеллектуальная ирония.
Стейнбек — трепещущий нерв.
Джойс — поток просвещённого сознания.
Фаулз — мягкая лиричность, утонувшая в философском тумане.
Пастернак — проза, так и оставшаяся поэзией.
Шукшин — щемящая простота.
Солженицын — миссия, стёршая естественную лёгкость.
Борхес — аргентинская боль.
Пелевин — путешествие в астрал…
Но эти образы не одномерны, они очень ёмки — внутри каждого скрыто много тайных тропинок, лабиринтов и заросших гротов. Они прячутся так глубоко, что не всё осознаёшь и можешь сразу выразить словами. Нужно достать из памяти ощущение, погрузиться в него — и тогда слова приходят.
А когда появляются новые, сильные впечатления — от книг или просто от самой жизни — спрятанное внутри просыпается, начинает шевелиться, нащупывать путь наружу, в мир. Оно с болью вырывается или выскальзывает неуловимо и мягко — и тогда образ становится более сложным, богатым, многоцветным. Разные авторы сближаются, касаются друг друга, идут вместе, потом вновь расходятся… До следующего прозрения. Так было всегда.
ИИ откликнулся на мои строки об образах — почему-то в духе Рембрандта. Золото на тёмном. Наверное, его чувствительная душа что-то такое уловила в словах.
~ ~ ~

В последние дни у меня немного грустное настроение имени Томазо Альбинони. Слушаю его удивительную музыку, дышащую тонкой красотой, и вспоминаю наши поездки в Венецию, где он родился и жил. Об этом чуде сложно писать, потому что всё уже давно написано и сказано. Для того, чтобы по-настоящему узнать какое-нибудь место и понять его душу, нужно увидеть его по-своему, а для этого — пойти в обход. Попробую приоткрыть дверь в свою Венецию — прекрасную, опасную и забавную…
Растворены в воздухе Венеции тонкое, трудно осознаваемое, но явственно осязаемое очарование и особая притягательность, которым невозможно сопротивляться, и, поэтому тебя тянет туда снова и снова.
    
Однажды ранним утром, когда туристические автобусы и катера ещё не успели добраться до Венеции, а площадь Сан-Марко была пуста, и только вездесущие голуби уже заняли свои позиции, мы бродили по Дворцу дожей, и весь он был наш! Рассматривали пышное убранство, великолепные картины, прошли через зал суда, мимо скамьи, где прежде подсудимые обречённо или с надеждой ждали своей участи. По Мосту Вздохов пересекли канал, бросив последний взгляд через зарешёченное окошко на чудный город (как осуждённые когда-то). Спустились в темницу, прочитали нацарапанные на камне надписи, оставленные узниками. Где-то там, только в «свинцовой» тюрьме под крышей, томился небезызвестный Джакомо Казанова, совершивший свой знаменитый побег из этой тюрьмы. Мы были там совершенно одни, и эффект присутствия был потрясающим!
      
В другой наш приезд на город обрушился страшный ливень, вода в канале начала подниматься так стремительно, что за считанные минуты залила набережную и стала забираться всё выше и выше по ступеням палаццо, где мы оказались…
   
Случилось настоящее наводнение, и хотя мост Риальто был в паре десятков метров, мы поняли, что добежать не успеем и вместе с другими спаслись на верхней ступени крыльца, остальные были под водой. Молились, чтобы вода не добралась до нас. Было страшновато, но романтично. На противоположной стороне канала что-то строили, и вдруг чудовищный порыв ветра резко развернул строительный кран, он стал наклоняться и, казалось, вот-вот неминуемо рухнет на окружающие дворцы… Все в ужасе замерли, но кран, к счастью, устоял. Вдруг вода так же резко стала уходить. Не знаю, сколько времени это продолжалось, в такие минуты ощущение времени пропадает, могу только сказать, что не слишком долго. Стихия!
В Галерею Академии с самой большой коллекцией венецианской живописи XIV—XVIII веков туристические группы заходят не часто, а зря. Там прекрасные Беллини, Лотто, Тинторетто, Веронезе, Джорджоне, Тициан. Одни только имена звучат как чудесная мелодия, а уж смотреть на них можно бесконечно…
   
Беллини,  Джорджоне,
   
Тинторетто.
В хитросплетениях запутанных улочек не сразу отыскали базилику Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари, где похоронен Тициан и где находится его драматичная алтарная картина «Ассунта». А у Мадонны Джованни Беллини такое строгое, но прелестное лицо!
    
Проходили мимо палаццо Скуола Гранде ди Сан-Рокко, зашли — и не пожалели. Там — огромные и мрачноватые, но потрясающие картины Тинторетто. Какая в удивительная свобода и современность! В них — движение, мятежность и прыжок сквозь время.
 
«Распятие», 1565 год.
Какое же это удовольствие — гулять-бродить по извилистым, тихим улочкам, пытаясь размотать их причудливо свитый клубок, путаясь в поворотах, натыкаясь на глухие тупики и возвращаясь назад.
   
Как-то мы совсем заблудились, сели у канала, свесив ноги над водой, и наблюдали, как работают венецианские мусорщики. Специальный катер ловко захватывал контейнеры своим краном и быстро устанавливал их на палубе. Венеция — она и такая.
    
Однажды обедали в небольшой пиццерии, где завсегдатаи — местные работяги. Заказали по лазанье и по пицце; официант усмехнулся, но ничего не сказал. Лазанья оказалась редкостной, и, хотя порции были немаленькими, мы, изголодавшись, быстро с ними расправились. Но когда принесли две пиццы, мы поняли, что пропали. Они были громаднейшими! Собрали всё своё мужество, «плакали, но ели». Официанты и работяги коварно посмеивались.
До острова Лидо добрались на речном трамвае — вапоретто и остановились там в крошечной гостинице в на выселках, рядом с пустынным пляжем. Лидо — курортное место, мало похожее на остальную Венецию, и немного напоминает Амстердам.
      
Ранним утром втиснули чемоданы в маленький катер и поплыли в аэропорт, мимо загадочного, прекрасного, сонного города, прощаясь с ним под громкие крики чаек…
~ ~ ~
       
Мы подружились с итальянской круизной компанией Costa Crociere и девять раз путешествовали с ней. Проплыли вдоль всего побережья Средиземного моря, захватили Европу, Азию и Африку, побывали на Кипре, Миконосе, Мальте, Сицилии, Корсике, Сардинии, Капри, Майорке. Обогнули Европу от Норвегии до Гибралтара, по пути завернули в Англию, на Канары и Мадейру.
Как же это незабываемо: живая синяя бесконечность, воздух, напоённый морем, и каждый день новое место!
Круизный корабль — это громадина размером с пятнадцатиэтажный дом, целый город, в котором есть всё: поразительные интерьеры, удобные каюты, рестораны с на редкость вкусной кухней, музыкальные гостиные, танцевальный зал, театр, картинная галерея, библиотека, казино, бассейны, водные аттракционы, палубы для любителей позагорать, фитнес-центр, беговой трек, парикмахерская, спа-салон, массажный кабинет, магазины — наверное, что-то забыла.
В театре каждый вечер выступают очень неплохие артисты на любой вкус и превосходные танцевальные ансамбли. Однажды мы познакомились с девочкой-балериной, которая рассказала нам, через какой серьёзный конкурс ей пришлось пройти и как долго она потом училась, чтобы попасть на корабль. Очень запомнились два брата из их труппы, вызывавшие неистовый восторг публики виртуозным исполнением брейк-данса!
 
Вечером народ собирается в танцевальном зале, и всегда находятся пары (молодые и не очень), на которые приятно посмотреть. Не любите танцы — пожалуйте на фортепианный или инструментальный концерт или на конкурс. Однажды меня занесло на художественную викторину и, к своему удивлению, я победила, потом ведущий допытывался у меня, почему это я знаю ответы на все его вопросы. Хочешь — полюбуйся искусно вырезанными скульптурами изо льда, овощей и фруктов или кондитерскими шедеврами. Хочешь — попытай счастья в аукционе или полюбуйся украшениями на демонстрационном шоу. Я привезла оттуда изумительный гарнитур из редкого зелёного карибского янтаря, который с удовольствием ношу. На художественном аукционе нам сразу понравилась картина «Elegance» английского художника Гэри Бенфилда. Правильная тактика — и она стала нашей, теперь она со мной здесь, в Австрии.
На корабле — тысячи людей, но всё устроено так, что всегда можно отыскать тихое местечко и, если не совсем уединиться, то, по крайней мере, провести время в приятном окружении.
Как ветеранам нам полагались льготы. Самыми приятными были ужины при свечах в элитном (платном) ресторане, где в сказочной атмосфере мы наслаждались предупредительностью и изысканными манерами официантов, вкушая гастрономические шедевры из морских обитателей, причём совершенно бесплатно!
Мы плавали на разных кораблях, и самой прекрасной была Costa Concordia: 290 метров длиной, 3700 пассажиров, 1100 человек экипажа, 15 палуб. Увы, в 2012 году она наскочила на каменный риф вблизи берегов Италии, получила пробоину и стала тонуть. Погибли 32 человека. Позже корабль подняли, отбуксировали в Геную и разобрали. Было невыносимо печально думать об исчезнувшей красоте и людях, которые остались жить только на фотографиях. Часто пересматриваю сама или с внуком, и плечи обнимает тёплая, мягкая шаль воспоминаний.
    
~ ~ ~
         
Море... Небо... Берег...
Пересматриваю старые снимки, вспоминаю,
возвращаюсь в прошлое и не перестаю удивляться: как ярко в памяти сохранились атмосфера, детали, ощущения. Покопавшись в архиве, я подобрала морские фотографии разных лет.
Море переменчиво и всегда красиво: то отдыхает, разнежившись, то скучает, хмурится, мрачнеет, то резвится и играет с солнечными зайчиками, то негодует, сердится и неистово бушует, то злобно шипит, исходя белой пеной, то, затаившись, выжидает, чтобы вновь наброситься, то, обессилев, затихает и замирает, переливаясь всеми оттенками ультрамарина. Оно открывается перед тобой, расстилаясь от края до края, когда ты переваливаешь через горный хребет… или видишь его совсем близко, глядя с верхней палубы корабля… или наблюдаешь за ним, раскинувшимся под крылом самолёта… или просто сливаешься с ним, плавая в его ласковых, тёплых, прозрачных волнах. Такое разное, такое завораживающее…
Через Гибралтарский пролив мы проплывали раз пять. Однако — через самое узкое место, всего 13 километров, — глубокой-глубокой ночью.
И лишь однажды, случайно проснувшись, муж схватил фотоаппарат, выбежал на палубу — и вот он, утёс: могучий, мощный, несущий многовековую вахту сторожа-защитника. А я, увы, крепко спала.
~ ~ ~
 
Мы с невесткой говорили о странностях и изгибах человеческой натуры, и как это часто случается, когда одна начинает, а другая подхватывает мысль, у нас родилась понравившаяся нам обеим метафора: иногда у человека внутри не хватает каких-то клавиш, на которых можно сыграть по-настоящему прекрасную мелодию жизни, глубокую, яркую, цельную, наполненную смыслом.
Меня заинтриговала идея взглянуть на человека через призму музыки, и я представила, как каждый из нас ведёт свою партию жизни. Кто-то — бодрую и ритмичную, кто-то — нежную и печальную, кто-то — бурную и экспрессивную. Кто-то — загадочную и таинственную, кто-то — изящную и рафинированную. Полную обжигающей страсти или строгой гармонии льда, ласкающую слух или царапающую нервы и разрывающую барабанные перепонки. А есть и такие, кто обрушивает на мир сумбур и хаос звуков.
Ещё подумала: счастлив тот, кому удалось услышать внутри себя собственную мелодию и, правильно разбросав ноты: целые, четвёртые, восьмые; диезы и бемоли по партитуре своей жизни, сыграть её без фальши.
             Жизнь как симфония
Раскроем партитуру нашей жизни
И бросим россыпь разноцветных нот:
Горсть тремоло, стаккато и легато,
Щепотку пауз, связей конфетти.
Динамики и мягкости добавим,
Разбавим смесью форте и пиано,
Посыплем сверху зёрнами крещендо,
Укажем метр и тактов номера.
И если нам удача улыбнётся,
Пропорции мы угадаем верно,
Ноктюрн судьбы сыграем виртуозно
И замысел «маэстро» воплотим.
~ ~ ~
   
История моих взаимоотношений с английским языком не совсем обычна. Расскажу не для того, чтобы похвастаться, а просто, чтобы показать, что судьба открывает нам очень много дверей — войти или нет зависит только от нас с вами.
Язык меня всегда притягивал, но я училась в обычной школе по примитивным учебникам моего времени и, хотя побеждала в олимпиадах, говорить, конечно, не могла.
Мой двоюродный дедушка, профессор-стекловед, несколько лет преподавал в Индии, и, девочкой, я зачарованно слушала, как он, усмехаясь в седые усы, журчал по-английски своим приятным баритоном…
В институте я легко переводила технические тексты, и, когда потом мне пришлось на несколько лет оставить работу из-за болезни сына, я подрабатывала в реферативном журнале по своей специальности — микроэлектроника (просматривала научные статьи и писала краткие рефераты) — и здорово поднаторела. В конце 80-х мы остались без заказов и без зарплаты, откровенно скучали, и я подумала, что самое время научиться, наконец, говорить, и в свои 40 лет записалась на курсы разговорного английского.
Пришлось хорошенько попотеть: в какой-то момент я осталась в группе одна (не сломалась и не сошла с дистанции, как другие) и пару месяцев занималась с преподавателем face to face. Он был моложе меня, большой оригинал, кандидат физмат наук, получивший ещё и три языковых специальности (английский, немецкий и латынь). Он ничему меня не учил, мы только говорили и говорили. Рассказывал, как терроризировал своих университетских преподавателей: останавливал в коридоре, прижимал к стенке и разговаривал с ними на нерусском языке, от чего те безуспешно и вяло отбивались.
Он-то и посоветовал мне попробовать себя в учительстве, и я решилась: оставила свою диссертацию с чудным названием «Использование метода рабочих областей для прогнозирования радиационной стойкости микросхем» и ринулась в неизведанное.
Начала в обычной школе, быстро переместилась в продвинутую (прежние отъявленные троечники быстро стали отличниками), потом — в лицей, в авторскую школу (там были потрясающие ребята, работать с которыми было сплошным удовольствием), в Колледж МИД (учила девочек — будущих секретарей, и взрослых — будущих атташе).
Тогда я и поняла окончательно, что взрослые — это моё. Восемь лет проработала на курсах МИД, сподвигла начальство осовременить привычные старорежимные экзамены, придумала и подготовила экзаменационные материалы. После первых новых экзаменов преподаватели говорили мне: «Ну наконец-то стало нескучно».
Меня настойчиво звали на руководящую работу, но я увиливала. Студентов я обожала — они меня тоже. Ко мне на уроки посылали других преподавателей, чтобы они поучились, и неугомонных, ищущих студентов — посмотреть, что и как. В такие моменты сразу появлялся кураж, меня несло, и я начинала творить чудеса, на ходу изобретая повороты, неожиданные даже для меня самой. Коллеги не скрывали восторгов, а студенты оставались со мной на долгие годы.
Было и такое, что на вступительном тестировании некоторые заглядывали мне в глаза и умоляли: «Только, пожалуйста, возьмите меня к себе». Чужие студенты любили, когда я принимала у них экзамены: умудрялась разговорить даже тех, кто до этого упорно молчал в течение целого семестра. Они начинали улыбаться, фонтанировать и получали заслуженные четвёрки — к изумлению своих учителей. Многие вполне взрослые люди поверили в себя, и их судьба изменилась. Спустя годы они находили меня и рассказывали о своих успехах, а я искренне радовалась за них, и на сердце становилось очень-очень тепло.
Вообще, преподавание — это удивительная возможность удовлетворять своё любопытство и расти за деньги заказчика: я всегда училась вместе со своими студентами, бралась за новые и новые курсы, благо в те времена появились замечательные британские учебники. В какой-то момент я почувствовала, что моя душа «ждала чего-нибудь», и поступила на экспериментальный британский курс, сдала экзамены и получила сертификат преподавателя английского как иностранного.
Наша милейшая иностранная учительница и моя тёзка Ирена говорила: «Irina, you should definitely teach teachers. There are only a couple of teachers like you in Moscow». Я слушала её с недоверием: «Ну уж это как-то слишком».
Потом работала в частных языковых школах методистом, директором по образовательным программам и, да, обучала преподавателей. Дважды побывала в Англии, посмотрела, как там всё устроено в школе, колледже и университете, возила туда учителей. Радовалась, что мои интуитивные находки и вправду используются там на уроках.
Договорилась с экзаменационным советом AQA, привезла в Москву их языковые экзамены и несколько лет их проводила. Дружила с издательством Longman, вычитывала новые учебники и писала рекомендации. Как ни странно, к моим замечаниям британские авторы прислушивались и кое-что меняли, я даже удостоилась чести видеть свою фамилию на последней странице нового учебника.
Приглашали поработать методистом в издательстве, но меня это не очень-то прельщало: слишком много рутины и дисциплины. Почувствовав, что я сделала всё, что могла, и расти дальше особенно некуда, я вдруг как-то заскучала и решила уйти в свободное плавание, ограничившись только частными уроками.
Мы с мужем открыли новую страницу жизни и начали путешествовать. А свой английский пыл я временами с удовольствием трачу на моих любимых невестку и внука.
А вы говорите, что не сможете!
~ ~ ~
   
Люблю Агату Кристи — такую английскую, спокойно-рассудительную, мудрую, с её поразительной наблюдательностью человековеда. Все эти чудные английские деревеньки с поседевшими каменными домами, аккуратными садиками, в которых столько души и естественности… покой, гармония, милейшие люди, ах… И вдруг — раз! — убийство. Сериалы о миссис Марпл с Джоан Хиксон и об Эркюле Пуаро с Дэвидом Суше оказывают на меня прямо-таки терапевтическое воздействие. Пересматривала их, когда была за гранью, и всегда находила утешение. Люди, характеры, поступки — всё точно, узнаваемо, вечно, а такое удивительное попадание актёров в образ — редкая удача! И ведь всё уже давно читано, перечитано, смотрено, пересмотрено, и загадки нет, а всё равно смотришь и слушаешь просто из любви к искусству.
А если получается почитать или послушать на английском, то это особенное удовольствие. Сам язык создаёт атмосферу — так и чувствуешь интонацию потрясающей Агаты Кристи.
Сами англичане обожают эти сериалы. А вообще английские старички совершенно замечательные, по крайней мере я была знакома только с такими. И, конечно, дедушки с их неподражаемым юмором, искренней доброжелательностью и мягкой обходительностью! Бабушки бывают разными, в них частенько ощущается тень превосходства, отстранённости, неискренности. Они временами слишком bossy — у меня создалось такое впечатление.
Первая картинка — это то, как искусственный интеллект увидел английскую глубинку. Вторая — то, что увидела я.
~ ~ ~

Англичане влюблены в три вещи — сады, гольф и бридж.
   
Я была в чудесном месте недалеко от Лондона — Садах Уизли… Им 150 лет, это научный центр и питомник, но там так приятно просто побродить среди зелени и красоты! Тихо, уединённо, покойно…
   
Рядом, на другом берегу узенькой, петляющей речки — бесконечный зелёный холст полей для гольфа со светлыми, нежно-зелёными и тёмными, насыщенно-изумрудными полосами. Это из-за того, что травинки причёсаны по-разному. Необыкновенно красиво и, к тому же, как мне объяснили, помогает игрокам оценивать расстояние.
В каждом уважающем себя местечке обязательно есть гольф-клуб. Мне довелось побывать в двух. В пафосном — куда меня пару раз приглашали обедать. Там мне показали дом продюсера Битлз и уверяли, что когда-то неподалёку обитали Джон Леннон и Ринго Старр. И в скромном — любому можно пройти совершенно спокойно и прогуляться, наблюдая за расслабленно-задумчивыми игроками, которые неторопливо тянут за собой неповоротливые сумки на колёсиках, до отказа набитые клюшками. Назначение всех этих многочисленных инструментов для меня всегда оставалось загадкой — хотя знакомая утверждала, что с ними всё понятно и логично.
А мои хозяева-пенсионеры — кроме еженедельных обедов в гольф-клубе — каждый четверг играли с приятелями в бридж. Такие у них будни. Бридж, конечно, очень английский, для меня непостижимый, как танец, с кругами и реверансами, по-викториански серьёзный и строгий. Я как-то больше смыслю в преферансе.
   
На обратном пути после прогулки в садах меня ждал сюрприз — очаровательный, крохотный шлюз на своенравной речке Уэй, которым управляют вручную. Время там замедляется: выходишь из лодки, крутишь рычаги, ждёшь, смотришь, как вода то неспешно заполняет камеру, то нетерпеливо, с шумом вырывается из неё. А рядом — поля, склонённые старые деревья, уточки… нетронутая, ожившая история.
А ещё англичане питают слабость к вересковым пустошам. Однажды я набрела на совершенно дикое место, угнездившееся между двумя старыми краснокирпичными домами с ухоженными газонами. На мой удивлённый вопрос: «Извините, что это такое?» — прогуливающаяся там дама с собачкой с гордостью пояснила: «Это наша вересковая пустошь!» Такая вот трогательная верность истокам. Даже их знаменитый аэропорт называется Хитроу (heath — вереск).
~ ~ ~

Музыкальные предпочтения меняются, и со временем мы с мужем поняли, что опера и классика это то, что нам нужно. Их первозданная чистота питает наши души и дарит незабываемое. Мы ходили в Консерваторию, Зал Чайковского, Дом музыки, Новую оперу (пока был жив Колобов), Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко, Геликон-оперу.
      
Когда куда-то ездили, тоже старались попасть в оперу и заранее покупали билеты, если позволяли даты. В Венской опере, конечно бывали очень и очень часто. Ла Скала и Арена ди Верона в нашей жизни не случились, просто постояли, посмотрели и вздохнули с сожалением, а вот Опера Бастилии в Париже и Немецкая опера в Берлине  – да.
   
В Ковент-Гарден я не попала – получалось только «Лебединое озеро», и цены сильно кусались. Знакомые английские старички пригласили меня в гольф-клуб пообедать, и мы шутили, что наш столик находится как раз у лебединого озера.
      
Зато мне удалось посмотреть «Призрак оперы» в Театре Её Величества на знаменитой Хей-стрит (купила дешёвый билет в день спектакля). Всё оказалось потрясающим: костюмы, декорации, музыка, голоса, пластика! Не поверите, но на последних минутах все женщины в партере плакали.
Музыка бесценна теми мгновениями, когда в мире остаёшься только ты, невозможная красота и безграничное, беспримесное счастье…
~ ~ ~
Музыка и дети.
Надо сказать, что внук начал слушать классическую музыку ещё до появления на свет — мама все последние месяцы крутила сборник классики, который мы с мужем ей подарили. Для малыша такая музыка была родной: он с упоением кружился под «Вальс цветов» и засыпал на груди у дедушки под классические джазовые композиции. Муж составил для него несколько сборников песенной классики, рока, романса, народных мелодий, и мы с ним временами слушаем «дедушкины песни».
Сейчас он любит «весёлые музыки» вроде «Турецкого марша» или «Маленькой ночной серенады» Моцарта и ритмичные мелодии, совсем иного калибра — увы.
Научить ребёнка слушать классику — задача. Даже если ты сам её любишь, не факт, что он за тобой последует. Вокруг слишком много соблазнов и более лёгких удовольствий. Если пустить дело на самотёк, поп-музыка, несомненно, победит. Она быстро до отказа вдавливает клавишу самой грубой музыкальной настройки: «Нажми на кнопку — получишь результат!» А для того чтобы добраться до потайных кнопок тонкой эмоциональной чувствительности, нужно постараться.
Так что же делать? Уютно устроиться вместе в подходящий момент — дети любят совместные посиделки. Слушать музыку и фантазировать о том, какие образы она навевает: вот шорох ветвей, шум воды, порывы ветра, пение птиц, звон колокольчика, вот кружатся в вальсе цветы (какие?), фея танцует в хрустальных туфельках (как она выглядит?). Детям понравится. Можно внести соревновательную нотку: выбрать, чьё описание оказалось самым красочным и интересным, или придумать что-то ещё. Это поможет развить вкус, научит замечать нюансы, чувствовать красоту и понимать, что музыка — не просто набор звуков, но и целый мир образов, чувств и переживаний.
Сначала — совсем недолго, потом — постепенно увеличивая время. Такое требует внутренней работы, и дети быстро устают. Но это очень нужное и полезное занятие, потому что оно вовлекает разные области мозга и прекрасно его развивает.
Почему бы не сходить вместе на концерт? Послушать живую музыку в зале с чудной акустикой и праздничной атмосферой — это замечательно и дарит совершенно особенное настроение! Ну а если удалось попасть на великолепных исполнителей, то это огромная удача и несказанное удовольствие. Самые незабываемые музыкальные впечатления у меня связаны с оперными театрами, консерваторией, храмом на острове Валаам, органом в Пражском соборе, Камерным залом Дома музыки, маленькой музыкальной гостиной в Царицынском дворце.
В общем, всё в наших заботливых руках. Мы можем приоткрыть для наших детей необыкновенный мир музыки, а дальше — всё уже зависит от них.
~ ~ ~

Зловредная старушка-история вновь очнулась от сладкого забытья ленивых и относительно спокойных десятилетий, встрепенулась, оживилась и заложила очередной крутой вираж. Как не раз уже бывало и ещё не раз будет, реальность поставила нас перед опасностью потерять управление нашей повозкой, дилижансом, паровозом, автомобилем, самолётом, Теслой, Старшипом… Средства передвижения меняются, а большие проблемы человечества и маленькие сложности человека, увы, остаются.
Снова миллионы людей оказались перед риском не вписаться в поворот и быть выброшенными на обочину.
Жизнь вдали от родины, поиск себя в новой реальности, психологические травмы и рефлексия — всё это вновь стало близко очень многим.
С необыкновенной силой и пронзительностью рассказал об этом Эрих Мария Ремарк в последнем, опубликованном уже после его смерти романе «Тени в раю». Он сюжетно и эмоционально выглядит как продолжение его потрясающей «Ночи в Лиссабоне» и описывает судьбы людей, заблудившихся в хаосе войны и десятилетиями продолжающих жить в её тени. Книга написана удивительно легко и красиво, но она — о сложном, о человеческой боли и счастье. Полная эмоций, тепла, любви и нежности, она не может не вызвать душевного отклика.
~ ~ ~
 
Местные орнитологи-любители украсили свой несимпатичный забор яркими и забавными птичьими домиками. Когда я прохожу мимо, частенько неведомые птицы за этим глухим забором кричат дурными голосами, похожими на павлиньи. В доме живёт чета деловых и хозяйственных пенсионеров. Боже мой, неужели они павлинов разводят? Ну, страусов, это я ещё понимаю, но павлины… Чуден мир!
Петухи поют и павлины,
Всюду милые сердцу картины,
Жизнь спокойная и пасторальная,
Немудрёная и музыкальная…

Кстати, сын держит перепёлок. Глупенькие они, конечно, но полезные — на столе всегда перепелиные яйца!
Он своих птичек нежно любит, лелеет, кормит, чистит. Иногда нам кажется, что больше, чем нас. А и правда — всегда ждут, никогда не перечат. В основном, в общем-то, помалкивают. Так чирикают временами, и всё.
Раньше были кролики, но их всех по очереди куница загрызла. Негодяйка просачивалась в такие щели, что и мышь не проскочит. Слез было…
~ ~ ~
 
Мои догадки оказались недалеки от истины. Недавно по улице, на которой живут мои ребята, разгуливала «павлиха», как забавно говорит внук. Несмотря на довольно скромный наряд по сравнению с великолепными одеждами её супруга, она вызвала неподдельный интерес у местных кошек. В качестве добычи они, конечно, её не дерзали рассматривать — крупновата. Но как объект восхищения и преклонения — несомненно, да.
Оказалось, что один из соседей напротив держит павлинов, утверждая, что они очень дружелюбны, милы и приятны в общении. Одна из птиц каким-то образом выбралась на волю, решив, видимо, расширить горизонты своего привычного, уютного мирка и взглянуть на мир шире.
Смех и грех!
Идя по будничному делу, местный кот
Был остановлен сказочным видением.
Вдруг чудо-птица в створке кованых ворот
Пред ним предстала, как из сновидения.
Царица, пава, хохолок, надменный взгляд...
Куда мне до неё! Хоть видит око — зуб неймёт.
Пусть скромен, серый, будничный наряд,
Но стать видна: порода, гордый шеи поворот.
Какие лапки, пёрышки — волшебное создание!
Груди изгиб, скульптурное изящество фигурки.
Колени тихо преклоню и, затаив дыхание,
Любуясь, посижу и… расскажу соседке Мурке.
~ ~ ~
 
Австрийские уборщицы гордо именуются Haushaltshelferin, ездят на работу на собственном автомобиле и иногда имеют по два высших образования (у нас была одна такая, но оказалась слишком впечатлительной и «внезапной» — пришлось с ней расстаться). Дамы просто очень устали от тяжёлой офисной жизни и решили сменить профессию. Бывает…
Кстати, по утверждению этих мастериц-профессионалок, правильная уборка полов обязательно включает три этапа: пылесос, влажная уборка шваброй и снова пылесос. Результат — полное отсутствие всяческих пылинок-соринок. А вы-то думали…
~ ~ ~
 
Наблюдала как две мускулистые, корпулентые фрау в трениках, лет эдак 60-ти с хвостиком, сноровисто загружали громадный, массивный диван в свой пикап. Сильны! Впечатлилась! И восхитилась!
~ ~ ~
 
Гуляю и вижу замечательную парочку пенсионеров, дружно и вдумчиво-сосредоточенно крутящих педали своей шикарной колесницы, похожей на мою, но только двухспальной. Старички были очень милыми, хотя, на мой взгляд преувеличенно серьёзными (может быть, это был их первый выезд, и они ещё не совсем освоились?). А колесница — просто полный улёт! Сфотографировать их мне, конечно, было неудобно, поэтому отыскала фотографию на сайте. Полюбуйтесь и восхититесь! Со старичками, конечно, смотрелось бы лучше.
~ ~ ~
   
В наших краях народ занимается виноделием, и в каждом городке есть колоритная Keller Gasse — улица, на которой приютились старинные винные погреба с огромными, выше человеческого роста, дубовыми бочками. Там можно испить вина и вкусить шедевры местной кухни. Такие погреба с мини-ресторанчиками называются хойригеры (Heuriger). В одних подают непритязательную, но очень вкусную и вполне здоровую пищу, в других — более изысканную, с изюминкой. Поесть можно прямо внизу, в погребе, или на улице, куда выставляют столики. А выглядит всё почти как в деревне хоббитов.
 
Вот здесь, например, мы любим пообедать — особенно на крыше, в беседке, увитой виноградом. Коронное блюдо — сом с картофелем и подливой из ревеня с непередаваемой кислинкой. Ну ооочень вкусно!
   
А здесь подают, как можно догадаться по вывеске, рёбра и, надо заметить, совершенно умопомрачительные. Внук называет это место «ресторан с рёбрами» и всё время рвётся туда, когда мы бываем поблизости, чтобы вкусить ещё раз. Подозреваю, рецепты передаются из поколения в поколение, и им наверняка уже не одна сотня лет.
Наверху примостилось аистиное гнездо. Пока пустое — рановато ещё, февраль всё-таки. Надо сказать, что во всех прибрежных городках таких гнёзд видимо-невидимо, и часто вечерком местные бабульки сидят на скамеечках на главной площади и выясняют, чей аист круче и мелодичнее стрекочет.
~ ~ ~
 
Мы с мужем жили на самой окраине Вены. Пойдёшь направо — медленно поднимаешься в одну гору, пойдёшь налево — и тебя ждёт другая, с крутым подъёмом, скалами и головокружительными виражами над обрывом. Между горами, в долине, змеится небольшая быстрая речушка Лизинг. В ней суетится и занимается своими рыбными делами форель — ей совсем не до нас.
На склонах растёт черемша, кружит голову пряным, будоражащим чесночным ароматом. Прямо не лес, а зелёная кухня невидимого повара — пропитанная ароматами свежих приправ, перемешанных с солнечными зайчиками.
Однажды тёплым летним вечером мы шли вдоль речки. Постепенно темнело, и вдруг впереди, в сгущающихся сумеречных тенях, мы заметили свет — но какой-то неровный, колеблющийся, непонятный… Потихоньку подкрались ближе — и нам открылась сказка.
Тёплый воздух струился над землёй, поднимался вверх, и в его потоках вились, кружились, петляли и перемигивались светлячки. Их были сотни, и их загадочные танцы завораживали. Сияющие, совершенно очумевшие и потерявшие осторожность от любви, они садились на наши руки, на лицо, на одежду. Мы словно попали в таинственный, призрачный лес на далёкой планете Пандора из фильма «Аватар». Ощущение полной нереальности и сюрреалистичности…
На следующий день их, увы, уже не было.
Представляете, а ведь взрослые светлячки живут всего несколько дней. Они ничего не едят и только ищут любви. Самцы вскоре умирают, а самки успевают отложить яйца перед тем, как последовать за ними.
И от этого их танец так щемяще прекрасен:
в нём угадываются то лёгкие скользящие повороты вальса, то стремительные виражи и неожиданное замирание танго, то загадочный танец-импровизация, у которого и названия нет, но есть душа.
А вместо музыки — тихий шелест листвы, приглушённые разговоры птиц, шуршание неведомых ночных охотников и шум бегущей воды...
~ ~ ~
   
У сына большая коллекция фильмов великих режиссёров, и мы взяли с собой в отпуск Чарли Чаплина и Тарковского. Посмотрели в который раз «Золотую лихорадку», «Новые времена» и «Солярис» и уже не удивились, что гениальность — на века. Маленький человечек будет до слёз смешить новые и новые поколения зрителей и показывать, как сохранять достоинство и доброту вопреки обстоятельствам. Новые режиссёры будут учиться на фильмах Андрея Тарковского.
С фильмом «Солярис» меня связывает личная история. В далёком 1972 году, ещё до выхода фильма на экран, Андрей Тарковский показал полную авторскую версию нам — студентам МИФИ. Он рассказывал о том, как выбирал актёров, как долго искал главную героиню и как он наконец нашёл удивительную и космически красивую Наталью Бондарчук, в то время ещё студентку Института кинематографии. Делился подробностями съёмок, объяснял, как снимались картины мыслящего океана (комбинированные съёмки с использованием взаимодействия жидкостей). Упоминал о спорах со Станиславом Лемом, о сложностях с цензурой. Говорил о том, что для фильма ему нужна была не просто музыка, а «иная» музыка — звуковая атмосфера планеты Солярис, и это сделал Эдуард Артемьев. Запомнились его слова о том, что, сделав шаг на новую ступень познания, человек должен «поставить другую ногу на новую нравственную ступень». Как это верно! Очень хорошо помню его на сцене: резкого, нервного, стремительного, гениального, непонятого. Фильм был не похож на всё то, что мы видели раньше, и все вышли из зала совершенно потрясёнными.
Ребёнок зачарованно смотрел на экран. На его лице сменяли друг друга то ласковая, нежная улыбка, то сильное напряжение, то разочарование, то возмущение и несогласие. Ясно, что он понял не всё, но настроение, ритм, музыку, тональность человеческих взаимоотношений воспринял абсолютно.
~ ~ ~
 
Такой нелепый памятник Елизавете II в сопровождении супруга установили в Северной Ирландии. Там ещё собачки корги у ног. Жуть!
Одновременно произошло другое культурное событие — прочитали недавно найденную в Новгороде берестяную грамоту спорного содержания:
«Выпей йаду и убей себя ап стену».
«Любуясь» памятником, я поймала себя на мысли, что мне хочется обратиться к тому, кто изваял такое чудо-юдо, и выразить своё «восхищение» просто и лаконично, прямо так, как написано в грамоте.
Подобная лексика мне не свойственна, но уж очень подходит к случаю. Таким неожиданным и диковинным образом памятник и грамота переплелись в моём сознании. 
~ ~ ~
   
Смотрела фильм «Фаворитка» и сразу же узнала Хэмптон-Корт — загородный дворец английских королей под Лондоном. Там живал Генрих VIII, тот самый, который уморил шесть жён (их судьбу английские школьники заучивают при помощи фразы: divorced – beheaded – died – divorced – beheaded – survived — разведена, казнена, умерла, разведена, казнена, пережила).
Смотрела и вспоминала прекрасный дворец, огромный парк, мебель, картины, кухню в подвале — всё как в кино. Я была там, бродила по этим чудесным залам и галереям и даже бегала (потому что у меня сломался аудиогид, и, чтобы не отстать от своей спутницы, мне пришлось с полпути рысью бежать за новым и быстро возвращаться назад), благо что никаких смотрителей вокруг не наблюдалось.
      
В огромном сводчатом подвале мы наблюдали за священнодействием – крупные дядьки в костюмах XVI века ловко и споро шинковали морковку, получалось неправдоподобно мелко! Всё натурально, без миксеров и блендеров, и даже без банальной тёрки. Над очагом на вертелах крутились и сочились соком куры, вокруг витали аппетитные запахи… В общем, полная картина той далёкой эпохи. Сильно впечатлило!
Надо сказать, что Генрих VIII громадным был детиной - видела его доспехи в Лондонском Тауэре, глазам своим не поверила.
~ ~ ~

Сегодня ко мне в гости пожаловала первая пчела. Предложила ей варенье, но неблагодарная отвернулась.
   
Вспомнилось, как однажды, в неожиданно тёплый и солнечный февральский день я обнаружила в лужице из растаявшего снега беспомощную, намокшую и едва живую бабочку. Выудила её, принесла домой, обсушила и обогрела. Бедняжка быстро встрепенулась, расправила крылышки и похорошела. Она прожила у нас с месяц, пугая и развлекая моих учеников. Чувствовала себя прекрасно, питалась фруктами. Особенно увлекалась яблоками, трогательно раскручивая свой хоботок и высасывая из них сок. Любила отдыхать, сидя на занавеске, поближе к свету. Печально, что их век так недолог. Увы.

~ ~ ~   
Сентябрьский ранний вечер в Ницце. Море — такого дивного, прозрачного, зовущего оттенка, что сразу понимаешь, почему этот берег называют Лазурным. В нём и синь, и бирюза, и свет, и безмятежность, и глубина, и тайна...
Галечный пляж тянется неширокой полосой — между пальмами, высоким парапетом Promenade des Anglais — Английской набережной — и кромкой воды. Заходишь — и дно сразу ускользает вниз из-под твоих ног. Тёплая вода подхватывает тебя, мягкой волной обнимает тело, тихо-тихо покачивает, поглаживает, баюкает...
Переворачиваешься на спину, раскидываешь руки… Глаза вбирают нежную, чуть приглушённую, утомлённую за день голубизну неба… Паришь — между морем и небом, между сном и явью… хочется, чтобы это мгновение растянулось навсегда...
Выходишь на берег — свежая, новая — море слизнуло усталость с твоего тела, растворило её в своей бесконечности и унесло прочь. Душа чиста и хочет воспарить.
Накидываешь на себя парео и вдруг замечаешь: муж как-то слишком настойчиво смотрит на тебя и делает глазами знаки. Осторожно поворачиваешь голову туда, куда указывает его взгляд — и видишь: совсем рядом клошар, с сияющей физиономией, ошалевший от восторга предвкушения, выскакивает из своей несвежей одежды, оставляя её неаппетитным ворохом буквально в паре метров от тебя, — и с разбегу плюхается в твоё чистое, великолепно-чудесно-восхитительно-незабываемо-ласковое море…
Ох… А ты-то думала, оно — только твоё?
~ ~ ~
         
Жить неподалёку от гор и не попробовать себя в скалолазании — непростительно. Особенно если ты молод, полон энергии и склонен к авантюризму — «безумству храбрых поём мы песню»!
Внука начали приобщать к этому увлекательному и головокружительному занятию, можно сказать, с пелёнок, конечно, за спиной у папы. Когда ему стукнуло года три, папа построил для него стенку в саду, малыш быстро научился ловко лазать по ней и вскоре уже пробовал карабкаться на природе. Постепенно освоил технику, и уже через несколько месяцев ходил в горы наравне со взрослыми и скалолазал со снаряжением. Конечно, папа страховал.
Был случай, когда на крутом маршруте, где двоим не разойтись, ребёнок преодолевал спуск (а это бывает посложнее подъёма). Внизу стояли люди и ждали своей очереди, и, когда он спустился, все дружно и искренне зааплодировали. Отважный скалолаз сиял от гордости и счастья! Теперь он без проблем ходит по взрослым маршрутам — правда, не самой высокой сложности.
~ ~ ~
 
КЛУБ-НИ-КА — какое удивительное и вкусное слово!
В нём слышится что-то настоящее, земное, клубящееся, божественное и победное. Особенно мне нравится вот это — НИКА — летящая в порывах ветра ягода-богиня.
Вообще-то слово клубника родилось от старославянского клуб, что означало шар, комок, завиток. Так что она — не о ночных клубах и не о богинях, а о чём-то кругленьком, плотненьком и сочном.
Внук спешит утром к грядке и приносит поспевшие душистые ягоды к столу.
Но с клубникой у меня очень непростые взаимоотношения. Когда мне было лет пять, мы с мамой отправились по ягоды на Даниловский рынок — на трамвае. На обратном пути мне так не терпелось попробовать клубнички, что я выпросила у мамы парочку ягод и тут же впилась зубами, размазав сок по мордашке (и как только она могла мне это позволить?). Расплата наступила скоро: сильнейшее отравление. С тех пор меня не заставишь съесть немытые ягоды даже под дулом пистолета.
Потом — долгие годы я не могла не то, что есть, но даже смотреть на клубнику, а её дух вызывал мгновенные приступы тошноты. Моя младшая сестра объедалась ароматными спелыми ягодами, а я выбегала из комнаты…
Шли годы... Лет эдак через десять запах стал для меня вполне переносимым — и постепенно даже приятным. Есть я её всё ещё не могла, но нюхала уже с наслаждением. Ещё лет через десять я решилась откусить первый маленький кусочек — и ничего, выжила. По шажку — всё больше и больше. Следующий десяток лет — и я уже съедала целую мисочку. Коварная связь в мозгу была разорвана — и ко мне вернулось счастье лакомиться этой волшебно-чудесной, солнечно-сладкой ягодой. Ах…
~ ~ ~
   
Шторм «Борис» выдохся и отступил. Снова — прекрасная погода: тепло, но не жарко — 22–24 градуса, ясное небо, нежно ласкающий ветерок. Активизировались птицы; в округе слышны залпы хлопушек-пугалок. Когда я впервые их услышала, это меня озадачило: подумала, что открылся охотничий сезон, и поразилась, что стреляют так близко от домов.
Поспели грецкие орехи. Могучие, раскидистые деревья (говорят, что они живут по 300–400 лет) больше не в силах удерживать урожай и рассыпают по земле многочисленные шарики — так выглядят орехи в одежде. Здесь они повсюду вдоль дорог.
   
Виноделы уже почти собрали урожай, и лишь изредка на лозах попадаются одиноко скучающие грозди. Виноград, идущий на вино, довольно мелкий и на вкус терпкий, но вполне приятный. Настежь распахнуты ворота во внутренние дворы, и народ деловито снуёт туда-сюда: кто дегустирует, кто покупает, кто продаёт.
Однажды я спустилась в погреб с бочками, и они потрясли меня своей громадностью!
Продают «штурм» (Sturm) — мутный виноградный сок, который всё ещё продолжает бродить. Чтобы бутылки не взорвались, их не закрывают, и приходится везти их домой, лелея на коленях. Австрийцы обожают эту осеннюю непоседливую выскочку! На вкус штурм слаще вина, но он, конечно, для ценителей с очень крепким желудком. В окружении романтических виноградников, в тени ветвей за деревянным столиком можно насладиться этим штормящим нектаром и, при желании, прихватить одну-две бутылочки с собой.   
~ ~ ~
   
Лет двадцать назад мой сын снимал в Вене квартиру в районе улицы Таборштрассе, в 20 минутах пешком от центра. Не ручаюсь за абсолютную историческую точность, но говорят, что в этих краях когда-то селились заморские купцы, что читается в названиях улиц. Сын жил на улице Маленького Мавра, рядом — Африканская улица и другие с не менее знойными названиями.
Дом был старый, ещё довоенный, с узким внутренним двором-колодцем (куда были сосланы мусорные бачки) и маленькими квартирками. Довольно живописный: тесный лестничный пролёт, каменные, потёртые ступени, кованные перила с загнутыми в бараний рог концами, высоченные потолки. На лестничной площадке скучала историческая раковина с латунным краном, украшенная завитушками; рядом притулится туалет — наследие прошлого. Бабулька из квартиры напротив часто туда захаживала, наверное, экономила воду в своей квартире.
Но самым пикантным было то, что в квартире на первом этаже располагался офис представительницы древнейшей профессии — тихой, скромной, вежливой азиаточки. Каждое утро она приходила на работу, и поток жаждущих приобщиться не иссякал: соискатели подходили к подъезду, опустив глаза, нервно звонили и быстро исчезали за дверью. Днём я бывала дома и частенько на них натыкалась, изучала трудовые будни, так сказать.
В Австрии эта деятельность вполне легальна и регулируется законом (регистрация в местных органах власти, обязательные медицинские осмотры, налоги и социальные взносы).
Такие вот дела.
~ ~ ~
 
Мне полюбились прогулки к озеру. От дома можно дойти за полчаса, чуть меньше 2 км. Озеро наше, Нойзидлерзее, — природный заповедник, входит в список ЮНЕСКО. Оно мелкое, метра полтора не больше, дно покрыто илом, поэтому вода немножко желтоватая и солоноватая, а по берегам буйно разросся камыш. Его любят ценители экологичных крыш, и плавучий комбайн монстр время от времени выходит на охоту за ним.
Озеро — птичий рай. Тут живут и отдыхают во время перелёта цапли, утки, лебеди, чайки, ястребы, кулики, бекасы, трясогузки, дрозды и другие, чьи имена мне не ведомы. Очевидцы утверждают, что встречали волнистых попугайчиков и фламинго — не видела. Берега изрезаны заливами и отмелями, где просто пропасть рыбы: судаков, щук, сазанов. В местных ресторанах можно отведать вкуснейшие блюда из них. Однако с удочкой на берегу просто так не посидишь — правила, лицензии, ограничения, всё строго.
В совсем нетронутых цивилизацией местах стоят вышки, с которых удобно и интересно понаблюдать за озёрной живностью, летающей и бегающей вокруг. Атмосфера идиллическая, всё напоено спокойствием и гармонией. И запах здесь какой-то особенный — пахнет то ли илом, то ли креветками, то ли русалками…
    
Окрестности озера — курортная зона, здесь очень ветрено, поэтому кругом ветряки и яхт-клубы. В нашем посёлке есть большая гавань, и я там часто гуляю, слушаю, как на ветру мелодично позвякивают яхтенные снасти, или просто сижу мечтаю.
На берегу стоят виллы, очень скромные; а на пяти островах приютились простенькие деревянные коттеджи. Острова имеют форму продолговатых листьев и соединены мостиками ветками с берегом. Выглядит всё очень мило и слегка напоминает знаменитую дубайскую «Пальму».
Рядом с пляжем — ресторан с романтичным названием «Русалка», на вывеске которого надпись: «Nix meer aber l;ssig» (не морская, но раскованная). Хмм. Впервые пробежав глазами меню, я зацепилась за блюдо со словом русалка, и моё воображение мигом нарисовало нечто восхитительное, изящно сервированное с аппетитными кусочками чего-то очень нежного и сочного, с ароматной зеленоватой подливой, украшенного озёрными травами, специально для тонких ценителей озёрной экзотики… Тут же разыгрался аппетит, но реальность оказалась прозаичнее. Это был всего лишь фирменный бургер. А жаль.   
~ ~ ~
   
Сегодня мы с внуком совершили велопробег к озеру в надежде поохотиться на русалок! День такой чудесный, солнечный, по-летнему тёплый, хотя до лета ещё далеко. Народ потянулся к воде — кто на машине, кто на велосипеде, а кто и просто пешком. Видели даже древних старичков, лет эдак под 90, бодро крутящих педали. Отдыхают, загорают, катаются на лодках, кое-кто даже купается (собаки). Русалок, увы, обнаружить не удалось: попрятались, но место в камышах, где они затаились, похоже, нашли (думаем, что днём они отдыхают, а вечером выходят на берег, поют и скользят-кружатся в своих загадочных хороводах). На обратном пути обозрели окрестности с наблюдательной площадки. Красота! День прошёл не зря.
~ ~ ~
 
После почти недельной удивительно летней погоды, природа вдруг нахмурилась, посуровела, взорвалась неистовым ветром! Он яростно набросился на мусорные бачки, отправив их в полет, нагнул заборы, сорвал калитку, ведущую на мою любимую, заветную тропинку. Плюс 13 и жуткая жуть! Все-таки апрель, он и в Австрии – апрель. Ненадёжный, капризный красавец.   
~ ~ ~
 
Кувырок с переворотом.
Нет, я не впала в детство, просто внук очень-очень просил меня написать. Вчера, наконец, мы «сбыли его мечту», и накануне пасхальных каникул к нам в дверь постучался долгожданный новый друг. Знакомьтесь — робопёс по кличке Мо, игривый и музыкальный, танцует, верещит и кувыркается как заводной. Ну, просто полный восторг и ураган счастья для ребёнка!!!
А вечером случилось страшное: пёс вдруг замер и остолбенел. Слёзы, слёзы… Но оказалось, что просто батарейка была плохо заряжена. А потом мы наблюдали трогательную картину — ребёнок гладил пса по спинке и проникновенно, с болью в голосе и блестящими от слёз глазами, говорил: «Извини меня, пожалуйста, Мо, я не хотел тебя обидеть. Потерпи, сейчас тебя зарядим, и мы снова будем играть». Ну а вечером он положил на полу рядом со своей кроваткой подушку и на неё уложил своего друга. Такая вот любовь и абсолютная, безоглядная погружённость в удивительный мир своих фантазий. Завидую, а вы?
~ ~ ~
 
Ходит по посёлку такой вот чудесный дядечка! Да, вы правильно подумали. Это – трубочист. Застенчивый, милый, весёлый, приветливый, чумазый. Трудяга! Работы у него много, почти у всех - камины. Дровишки запасают к зиме, подтапливают, когда холодно, а иногда и просто так, под настроение. Сидишь, смотришь на трепещущие язычки пламени, чаёк попиваешь, или что-нибудь более крепкое, местное. Тепло, уютно, хорошо…
~ ~ ~
      
Убежали от жары в горы, день выдался совсем летний — внизу +27. Дорога змеилась вверх, прихотливо извиваясь; на полпути так пахнуло озоном, что даже окна пришлось закрыть. Вот мы и у подножья горы Пальштайн — в скалолазной мекке. Горы, долина, воздух, небо совсем рядом — сказка!
Устремились вверх; минут через десять я поняла, что подъём не для меня — слишком крут, и мы, девочки, спустились и медленно, со вкусом, пошли по пологой тропинке, которая, впрочем, тоже оказалась с препятствиями.
Пока мы пробирались мимо скал, сверху доносились то восторженные, то исполненные муки голоса скалолазов, болтающихся на своих страховочных верёвках.
Там есть два маршрута разной сложности с крючьями в скале, чтобы цеплять карабины. Но встречаются лихие головы, которые идут своим путём там, где крючьев и в помине нет — вот они-то и вопили. Парни наши в этот раз решили пройти по скале не снизу вверх, а сверху вниз: взобрались на вершину ножками и спустились уже по скале. А это, знаете ли, намного сложнее, чем вверх карабкаться!
   
Внизу наших скалолазов ждал обед в милом ресторанчике. В таких местах всё обычно очень-очень вкусное! Ребёнок мигом проглотил взрослую порцию супа после такого «нисхождения». Природа, горы — ну что может быть прекраснее? «Только горы, на которых ещё не бывал», как ни банально это звучит.
~ ~ ~
    
Малага — это высокое голубое небо, тёплое ласковое море, огромные пальмы, вездесущие зелёные попугаи, древность и современность. Мы были там раза три — город стоит недалеко от Гибралтара, и перед тем как просочиться через пролив, корабль обязательно останавливается в Малаге. А ещё это один из древнейших городов Европы и родина Пабло Пикассо и Антонио Бандераса.
Там сохранилось кое-что древнее: мы побывали в римском театре I века и в удивительном, карабкающемся в гору дворце-крепости мавританских королей — Алькасаба XI века. В переулках разыскали музей Пикассо, приютившийся в красивом старинном дворце с тенистым внутренним двориком, посмотрели картины. Бродили по тесным извилистым улочкам, гуляли по бесконечной зелёной аллее, тянущейся вдоль берега моря, отдыхали под тенистыми пальмами у фонтана под верещание снующих вокруг, надоедливых попугаев, нежились на мелком песочке пляжа, плавали в бархатных волнах ленивого прибоя.
Однажды встретили граждан в средневековых костюмах — оказалось, это была ярмарка местных продуктов и изделий мастеров. Колоритненько! В общем, как и всегда, предавались нашему любимому занятию — наблюдали жизнь.
~ ~ ~

Любое творение рук человеческих — людей великих или не очень, из мира живописи, литературы, музыки, архитектуры или чего-то более будничного и привычного — вызывает у нас немедленный отклик. Сначала мы бросаем рассеянный взгляд, оцениваем: нравится или не нравится, притягивает или отталкивает, волнует, тревожит или нет. Потом начинаем замечать детали, прислушиваемся к звукам, присматриваемся к цвету, линиям, формам, текстурам, ощущаем запахи, вкусы. Постепенно вступаем в диалог с автором, и между нами начинается сложный танец взаимного узнавания, понимания, проникновения. Протягиваются нити, из которых плетётся прихотливая вязь сотворчества, принимающая нашу душу в свою мягкую невесомую пену и омывающая её волной щемящего восторга.
При этом совершенно неважно, кем был творец в своей частной жизни, каковы его грехи или несовершенства. Главное в том, что ему удалось разбудить в нас что-то, что продвинуло нас в понимании себя и мира, сделало духовно богаче и позволило ещё раз пройти по упоительно-захватывающему пути поиска и обретения прекрасного даже в обычном.
Но это — до тех пор, пока сквозь полотно, бумагу, камень, микрофон или экран не начинает кричать и вырываться нечто, что нам абсолютно чуждо, что мы, может быть, и способны понять, но никак не можем подпустить к себе близко. Внутри всё протестует, тонкая ткань понимания натягивается, трещит, рвётся. Такое бывает.
У меня это случается, когда я смотрю на женские портреты Пикассо. Согласитесь, они гораздо больше говорят о самом художнике, чем о его музах.
         
            
Поначалу он видел женщин такими, как на первых двух картинах; затем — такими, как на третьей и четвёртой. А дальше?.. Посмотрите, как трансформировалось его отношение. Увы, эти «чудовища вида ужасного» — порождения его собственного разума. Да, никто не совершенен. Что тут скажешь.
~ ~ ~
 
Липовый цвет…
Слышите в этих словах тонкую музыку лета, шорох ветвей, нежно скользящее по щеке касание ветра, несущего волнующий, сладкий аромат? А ещё — в них дыхание уюта, заботы, ласки, далёкого детства и… бабушки.
Наша скромная сараюшка-дача, сколоченная папой из того, что бог послал. Колченогий столик покрыт желтоватой клеёнкой в розовый и лиловый цветочек. Толстопузенький старичок-чайник посапывает, заботливо укутанный полотенцем. Чашка с разбросанными по бокам голубенькими незабудками и щербинкой на ободке — наполнена до самых краёв обжигающе горячим, душистым липовым чаем…
Помнится, уже во взрослой жизни мы как-то плыли на маленьком трёхпалубном пароходе по Оке. Тёмная вода. Тишина. Покой. Бесконечные леса по берегам… И тут — пьянящий аромат напоил воздух: сначала — едва уловимый, потом — всё более заметный, и наконец — яркий, глубокий, манящий, медово-ванильный. Он плыл над водой, обнимал нас сладким туманом, кружил голову, заставлял трепетать ноздри, прикрывать глаза от наслаждения… И было совершенно непонятно — откуда он?
Я всматривалась в проплывающий мимо лес — и вскоре поняла: зелень кажется необычно пастельной, тёплой, дымчатой, приглушённой. Будто кто-то бросил горсть бело-жёлтых живых бусинок с ноткой сливочной помадки — и они рассыпались по листве светлыми, солнечными рябинками. Изменчивый, ускользающий природный импрессионизм с его лёгкими, прозрачными мазками… Господи, да это же липа! Целый, огромный липовый лес! Чистый восторг и то самое, почти забытое, детское, карамельно-липовое счастье…
Зацвела липа.
Ах, как тонок аромат...
Вот летит пчела,
прозрачные крылышки
мягко волнуют воздух...
~ ~ ~

Все мы помним, с чего начинается Родина, по крайней мере, среднее и старшее поколения точно, не поручусь за молодёжь. Да, «с картинки в твоём букваре…». У любимой мной Дины Рубиной я подслушала умную фразу: «Родина — это совокупность привязанностей детства». Как это верно и как созвучно моему!
Родина — это то, что мы видели и впитывали с ранних лет: двор, в котором мы росли; бабушкин дом с вишней; косогор и овраг с нешироким ручьём, где среди камней загадочно извивались водоросли; деревья, которые были большими. А ещё это бойкая и звонкая соседка, её весёлый муж (мама говорила, что он всегда навеселе), наши близкие, друзья, учителя.
Если сейчас приедешь в края своего детства, увидишь другие улицы, другие дома, другие пространства, других людей, другую жизнь. Так получается, что Родина — это не место, это скорее твоя память. Это твоя начинка, язык, на котором ты думаешь и говоришь.
Мать и дети неразрывно связаны, но это совсем не означает, что они соглашаются друг с другом во всём. Чувство стыда за неблаговидные поступки близкого и боль за его страдания — это так понятно. То же и с Родиной. Мы сами решаем, что для нас органичнее: безоговорочно поддерживать всё, что делает Родина, и гордиться ею несмотря на и вопреки, или порой испытывать горькое сожаление и стыд за её проступки.
Когда я уезжала в Австрию, знакомые сокрушались: «Как же ты там будешь? А ностальгия?» Получается, что это не про меня. Всё, из чего я состою, что меня питает и поддерживает, всегда со мной. Родину мы не выбираем, но бывает, что мы вольны выбрать место, где нам хочется жить, а жить, наверное, лучше там, где нам хорошо. В конце концов, ощущение счастья и полноты жизни — внутри нас, и жизнь такова, какой мы хотим её видеть.
~ ~ ~
Смотрела фильм «Наполеон» Ридли Скотта и что то меня разочаровывал Хоакин Феникс. Прекрасный актёр, совершенно потряс меня в «Джокере», а здесь… какой то преувеличенно неприятный, слишком мелкий (не хочу сказать, что Наполеон был очень милым человеком, но всё же), и харизмы никакой, и типаж не тот. Что то во мне протестовало, может быть, сложившийся у меня образ сильно отличается от такого актёрского воплощения — не знаю.
А ведь мы были на Корсике, в Аяччо, видели старинную Генуэзскую крепость из выбеленного морем и ветрами камня; бродили по узеньким приморским улочкам с облупившимися от влажного морского воздуха стенами домов и сохнущим прямо над головами прохожих бельём; вдыхали воздух, напоённый морем, стояли у дома, где он родился и жил — скромненький, был двухэтажным, теперь их четыре. Казалось, мы что то поняли о его корнях и истоках.
   
Есть в Аяччо, как полагается, и великолепный собор, и пышные здания, но нас всегда больше привлекали места, где течёт жизнь. Именно в них прикасаешься к сути места.
      
Все эти магазинчики, где продают оливковое масло, корсиканские вина и знаменитые корсиканские ножи; берег, песок… Посидели, посмотрели в далёкую даль, помочили ноги в тёплой и нереально прозрачной воде — хорошо!
~ ~ ~
 
Разговор о важном.
Знаешь, ведь наша ностальгия по былому — всего лишь ностальгия по молодости. Во все времена, даже самые страшные, у людей в юности было что-то такое, о чём они потом всегда вспоминали с теплотой и нежностью. Да, мы родились советскими, росли в «самой счастливой стране» и верили, что будем «жить при коммунизме». Но возраст, опыт и прочитанное-осмысленное открыли за декорациями и фоном то, что было спрятано и чём моя бабушка говорила только шёпотом.
 
Я смотрю на фотографию моего раскулаченного прадеда-мельника — сосланного с женой и младшей дочкой (нашла информацию в архиве) и чудом потом вернувшегося — с простым, добрым лицом, хрупкого, с натруженными руками. Вспоминаю папу моего мужа (не люблю слово свёкор — какое-то оно колючее). Его, мальчишкой, добрый человек укрыл в своём погребе от разгулявшихся мужичков. Он записался в Красную армию, чтобы затеряться и выжить. Так и прослужил всю жизнь — а большую часть тех, кто был рядом, пересажали-расстреляли. Когда стало можно открыться, он без сожаления отказался от родительского дома, где тогда было общежитие, а потом школа. Муж разыскал этот дом в сети — в Google Maps, по обрывочным воспоминаниям старших сестёр. Стоит ещё.
   
Всё это было, но от нас это скрывали. Анализы ДНК — сына и моей — подтвердили все обрывки когда-то услышанного, упомянутого пунктиром, намёками. Случайно оброненные фразы обернулись правдой.
Нет, я ничего не перечёркиваю, не обесцениваю, не обессмысливаю. Это наша жизнь. Но скажу честно: такой гордости я не понимаю. Все эти:
… ;ber alles.
… avant tout!
… sopra tutto!
… great again!
… великая наша…
— одинаково меня пугают. Всякая сакральность, исключительность, превосходство, мессианство — опасные вещи. Увы, в этой точке редко кто останавливается, а дальше…
Думаю, по-настоящему стоит гордиться только тем, что ты сделал сам. Богатство — в тебе. И часто не благодаря, а вопреки… Но вот места и люди — всегда вспоминаются и с любовью, и с благодарностью, и с грустью.
И знаешь, а берёзки ведь много, где растут…
~ ~ ~
 
Самые счастливые люди в Австрии — пенсионеры. Мне рассказывали про бодрых старичков, что получают пенсию, рядом с которой зарплата их вполне образованных и квалифицированных взрослых детей кажется смешной. Случайно узнала, что прежняя хозяйка моего «пентхауса» получает пенсию 3,5 тысячи евро. Совсем неплохо! Стало понятно, почему она не отказывает себе в удовольствии девять месяцев в году путешествовать. В общем, «чтоб я так жил»!
Хотя, надо отдать ей должное, она очень много жертвует больным, детям, животным. Я до сих пор вынимаю из почтового ящика письма с сувенирами от разных организаций.
~ ~ ~
   
На нас обрушился урожай вишни, клубники, малины. С трудом выдерживаем натиск, приходится приглашать на помощь соседок, чтобы они собрали часть вишни для себя. Сын, засучил рукава и варит вишнёвое варенье — вкусное-вкусное, без косточек. Он — великий специалист, оснащённый соответствующим оборудованием: особыми кастрюлями и машинкой для удаления косточек, которая позволяет извлекать их одним лёгким движением руки.
А мы с внуком сварили малиновое. Он принёс тазик ягод из сада, активно помешивал сироп и теперь постоянно повторяет: «Я сварил его специально для вас, чтобы вы ели и получали удовольствие». Едим и получаем.
Фотографию сделали после очередной кровавой битвы с вишней: косточки повержены, ребёнка — в стирку!
~ ~ ~
      
Жара. В утомлённом зноем, дрожащем воздухе, ленивыми потоками плывущем ввысь, кто-то трепещет крылышками, жужжит, стрекочет. Ноздри щекочет запах сухой травы и чего-то волнующе сладкого, пряного. Налились тяжестью почти созревшие колосья, кое-где видны небольшие полоски жнивья. Вишнёвые деревья в саду бессильно опустили ветви, не в силах держать обильный урожай. На террасу просачивается ароматный запах вишнёвого варенья, первые баночки которого уже стоят бок о бок на полках. Нежного, вкусного, без косточек.
Ах, какое же это счастье — просто жить, дышать, слушать, смотреть, ощущать! И мысленно я возвращаюсь в те бесконечно далёкие времена, когда проводила лето у бабушки в подмосковном Дмитрове. Вижу трещины в тёмных брёвнах старого двухэтажного дома с двумя подъездами, где она жила, высокое крыльцо со скамейкой, козырёк над ним, тяжёлую дверь. Кладу руку на приятно гладкие перила, натёртые до блеска прикосновениями вереницы поколений жильцов. Она скользит вверх, туда, где в лучах света, просочившихся сквозь маленькое окошко, резвятся пылинки. Вдыхаю воздух, пропитанный слабым запахом старого дерева. Слушаю лёгкий скрип деревянных ступенек под моими ногами, обутыми в сандалии. Взбегаю на второй этаж. Дверь квартиры справа не заперта, захожу в прохладный, тёмный коридор и распахиваю дверь бабушкиной комнаты. Она куда-то вышла. Раздаётся знакомый мелодичный бой больших деревянных часов с золочёными стрелками, примостившихся на комоде. Рядом — телевизор с огромной линзой перед крошечным экраном. Слева — большой коричневый потёртый кожаный диван с деревянным изголовьем и моя сбывшаяся мечта — пианино «Заря», подаренное бабушкой. Справа — печка, а к ней привалился кот Васька серо-зелёной масти, жмурится, поглядывает на меня своими жёлтыми глазами, нервно постукивая хвостом по деревянным красновато-коричневым половицам, ждёт чего-то. Подхожу к окну, в нём открыта малюсенькая форточка, скрипучая, с вечно заедающей защёлкой, наверное, из-за того, что зимой к ней привязывают тяжёлую сетку с продуктами и отправляют прогуляться. А за окном — приволье, обещающее так много беззаботных дней! Во дворе согнулись, устав от прожитых лет, деревья, бережно укрывающие нас, детей, от жаркого солнца. Пахнет летом и свободой. Недалеко от дома, за слегка покосившимся щербатым забором, — две огромные Владимирские вишни, на которые я скоро вскарабкаюсь и, оседлав толстую ветку, буду жадно срывать крупные, тёмные ягоды. Вкус у них особенный: одновременно сладкий и терпкий. Перепачканная соком, капающим с моих пальцев, я почувствую себя бесповоротно счастливой, лёгкой, почти невесомой, и впереди у меня будет целая жизнь…
~ ~ ~
 
Дождь… Мысли всякие в голове теснятся-толкаются…
Богат наш язык, но я всегда как-то сторонюсь некоторых родственных слов — из-за своих фонетических фантазий.
Свёкор кажется мне колючим, ощетинившимся — клекочет, так и норовит клюнуть. Свекровь — недоброй любительницей попить свежей кровушки. Тесть — бесформенный и вязкий, тёща — по-змеиному извивающаяся и шипящая. Деверь — жёсткий, твердолобый, деревянный, а шурин — по-кошачьему мягкий и вкрадчивый: «шур» да «мур». Золовка — прямо несчастная золушка, а свояченица — вёрткая любительница залезть в душу и обглодать там всё свежее и зелёное. Зять — лихой молодец, всё у него на «ять», от такого можно ждать всякого. Кум — громкий, надоедливый, а кума — шустрая, лукавая, что-то лисье в ней угадывается; и почему-то оба — с мутной бутылью в обнимку. Мачеха — злющая от вечной простуды: всё «ч» да «х», отчим — жёсткий, холодный, готовый отчитать за любой непорядок.
Племянник и племянница — ласковые и кругленькие, как пельмешки. А невестка — такая мечтательная, светлая и странно несерьёзная по сравнению с невестой.
Мать — в ней слышится детский плач: обнять, прижать… скорее. Отец — строгий, окончательный, как удар цимбал. Конечно, милее мама-папа: они как быстрый топот маленьких ножек по полу. Брат — бравый, стойкий оловянный солдатик; сестра — тихо шелестит, успокаивает. Муж и жена — дружно жужжат, хлопотливые, медоносные. Сын — звонкий, как колокол; дочь — пританцовывает, лёгкая, точно скольжение щёточек по тарелкам в семейном оркестре.
А рядом мягкая, как расшитая подушечка, но с ворчалкой «бу-бу-бу» внутри, бабушка, и крепкий, надёжный, с нежной душой дедушка. Бесконечно любимые: внук — живой, непоседливый, летящий, как стрела из натянутой тетивы лука, и нежная, трепетная, как птичка, внучка.
Вот такая затейливая родственная музыка у меня родилась под вдохновляющий шум дождя.
~ ~ ~
      
Прекрасная и загадочная планета Пандора?.. А вот и нет, австрийская земля Бургенланд. Мы называем её более нежно — Бургенландия.
~ ~ ~
 
22 июня.
Вчерашний немилосердный дневной зной обернулся тесной духотой вечера. Почти в сумерках я отважилась выйти на улицу и шла, упрямо и медленно переставляя ноги, раздвигая неподвижный, плотный, вязкий, влажный воздух. Мысли вяло и беспорядочно шевелились, отказываясь повиноваться. Неожиданно взгляд зацепился за что-то необычное, не вписывающееся в привычную картину. Красные гроздья рябины! Эй, подружка, не заблудилась ли ты во времени? Не поспешила ли нанести этот яркий осенний макияж?
~ ~ ~
 
Как мне понравились новые бабушкины маркеры! У них цвет необыкновенный — светлый, нежный и милый. Совсем не такой, как у меня или у папы. Бабушка сказала, что они называются пастельные.
Мне сразу тоже страшно захотелось такие маркеры — и я прямо почувствовал, что не могу без них жить!
— Бабушка, ну пожалуйста!
Она вздохнула и протянула мне один. Светло-светло-фиолетовый. Мы назвали его Фиалка. Потом я подумал, что Фиалке будет скучно одной — и мы выбрали ей друга. Такого цвета, как морковка, или как огонь, и ещё он был немножко розовый. Бабушка предложила назвать его Коралл.
Мне сразу стало так весело, что я целый день играл с ними. А когда мы уставали, я пришпиливал их к своей футболке, чтобы мы отдохнули вместе. Вечером я никак не хотел с ними расставаться и взял их с собой в кровать. Мама потом рассказала, что, когда я уснул, она пыталась вытащить один… Но я так крепко держал его, что она не смогла. И утром я проснулся — с Фиалкой в руке!
А на следующий день мама заказала такие же маркеры. И когда они приехали — я так страшно обрадовался, что долго не мог успокоиться! Я оставил себе Фиалку и Коралл, потому что это был подарок, а бабушке отдал два новых. А потом мне сразу захотелось дать имена остальным. И бабушка придумала: Незабудка, Розочка, Травка и Солнышко. Теперь у меня — четыре девочки и два мальчика! Имена такие милые, что я сразу бросился на бабушку и начал её целовать.
Потом у меня всё время забывалось имя Незабудка. Получались — то Запоминайка, то Незабывайка, то Забывашка… И я приходил к бабушке:
— Бабушка, я опять не помню, как её зовут?
— Незабудка, — улыбалась бабушка.
И мы вместе смеялись. Теперь я уже больше не путаюсь.
Они — мои самые лучшие друзья!
~ ~ ~

Все мы очень любим ездить в Шлоссхоф (Schloss Hof) — совершенно особенное место недалеко, на самой границе со Словакией. В далёкие времена, лет эдак 300 назад, здесь построили замок; в нём жили принц Евгений Савойский, а потом — мать всей Австрии Мария Терезия. Его перестраивали и расширяли, и он превратился в барочное чудо.
       
Тут — великолепный дворец-музей, прекрасный террасный парк, лабиринт, гроты, фонтаны, скульптуры, оранжерея, сады, розарий, колодцы и источники, хозяйственные дворы, огороды с пряными травами, кухня для варки варенья, винокурня, гончарная мастерская, конюшни, каретный сарай, гумно, пруды с гигантскими карпами (надеюсь, ничего не забыла).
Из старинных конюшен получились отличные концертный и выставочный залы. Есть детский театр, проводятся шикарные праздники, мастер-классы и дни рождения. Ну и, конечно, Рождество и Хэллоуин — не вместе будь помянуты. Детям там раздолье: гамаки, площадки, велотрек с деревянными беговыми велосипедами и водные аттракционы. Всё очень естественно вписано в пейзаж. Ясное дело — ресторан, кафе и кондитерская с традиционными пирожными. Из магазинчиков выходить не хочется — подмывает скупить все горшочки, кованые и плетёные вещицы, симпатичные садовые ведёрки, леечки…
   
И, конечно, зоопарк! Все зверушки пасутся на просторе: лошади, пони, верблюды, ослики, четырёхрогие козы, петухи и павлины — эти гуляют сами по себе. Вокруг бегают милые и общительные суслики, которые так и норовят вскарабкаться вверх по брюкам или забраться в сумку — а вдруг именно там спрятано что-то особенно вкусное… Прямо на твоей ладони они, страшно вереща и царапаясь, устраивают беспощадные бои за лучший кусочек. Самый проворный и смелый подпрыгивал и хватался лапками за мой телефон, пытаясь подняться выше своих конкурентов. Такой милый и любопытный разбойник!
   
Изюминка — редкие ослики породы «Барок» с густой белой шерстью и прекрасными голубыми глазами. Они похожи на животных с картин эпохи барокко — отсюда и название. Таких красавцев осталось в мире несколько сотен. Одному трогательному малышу с длинными ресницами я так понравилась, что он прижался ко мне головой и принялся меланхолично жевать мою кофту, вызволить которую удалось с большим трудом.
Просто уходить не хочется — «век бы там жил»!
~ ~ ~
 
Помните, как героиня фильма «Раба любви» в отчаянии воскликнула: «Люди, вы звери»? А я порой сожалею о том, что мы не звери.

Порой печалюсь я, что мы давно не звери,
Чтобы с природой жить в согласии и доверии.
Так понимать себя, как могут лишь они,
И принимать других — мы в мире не одни.

Но глаз не зорок, когти слабы, ухо туговато,
И нюхом несильны, и с мехом бедновато.
Забыли, как по солнцу засыпать и просыпаться,
Как чутко ощущать, когда и чем питаться.

Как меньших уважать, и быть, а не казаться,
Своих не поедать, чужих остерегаться.
Законы соблюдать, не рисковать напрасно,
Не беспокоиться о внешнем виде ежечасно.

Как в парах дружно жить и малышей любить,
Как зря не убивать и преданными быть.
И чистоту хранить в своём родном гнезде,
С заботой обустроив дом, не мусорить везде.

Опасность чуешь — бить или живей бежать,
Внезапно помертвев, не шевелясь лежать.
Создатель не вложил в них разума сполна,
Грущу я, думая: ведь наше горе от ума.

Есть многое, чему нам стоит поучиться,
Какую травку пожевать, чем полечиться,
Как различать, что обойти — что пригодится,
Как не будить того, что и без нас случится.

А если дыбом шерсть, так хочется подраться,
Что лапы чешутся — не лучше ли собраться
И в ночь уйти, в глухой тиши остаться одному,
Застыть, и с упоением выть страстно на Луну.
~ ~ ~
   
Об именах.
В Австрии популярны не только традиционные имена, но и славянские — что понятно (наследие Австро-Венгерской империи), итальянские (тоже близкие соседи), французские, английские. Часто встречаются Томы, Патрики, Марио, Флорианы, Константины, Мишели, Софи, Элины, Бьянки, Моники. Слышала историю, что какие-то родители-оригиналы хотели назвать сына Люцифером, но им не позволили (есть список запрещённых имён, связанных с религией, названиями фирм, животных, с воинскими званиями — они могут осложнить ребёнку жизнь). Дать имя Икея, Президент, Адмирал, Обезьяна, Мессия, Цианид, Мафия не получится. Если ребёнок родился у иностранцев, и они выбирают имя, вызывающее у регистратора подозрения, то их просят доказать, что такое имя нормально на их родине. Так что имя X ; A-12 тоже здесь не прокатит.
Имя Адольф — под моральным запретом, травма Второй мировой всё ещё глубока. Хотя в венском Музее военной истории я видела скромную витрину, ему посвящённую. Что было, то было. Интересно, что здесь до сих пор стоят как напоминание уродливые бетонные артефакты тех времён: огромные зенитные башни в милом парке Аугартен в Вене или бункер на окраине посёлка, где я живу. На нём недавно построили наблюдательную площадку, которую так и назвали: «Наблюдательная площадка на бункере». Встречались мне в австрийской глубинке и памятники на братских могилах, где выбиты имена похороненных вместе австрийских и русских солдат. Вот так.
~ ~ ~
   
Занимательная топонимика.
Порой очень увлекательно бродить по улочкам и читать на табличках их названия. В них и история, и география, и традиционные занятия жителей, и имена тех, кем они гордятся. В каждом местечке обязательно есть главная улица (Hauptstra;e); если позволяет рельеф, то она делится на верхнюю и нижнюю (Obere Hauptstra;e и Untere Hauptstra;e). Рядом проходит железная дорога — непременно Bahnstra;e. Конечно, никак не обойтись без Kirchenplatz, Kirchenweg или Kirchengasse. Видишь Gartengasse, Obere G;rten, Untere G;rten — сразу понимаешь, что здесь живут садоводы, а на Kellergasse — винные погреба, что же ещё. Wiesenweg пролегает рядом с лугами, а Seeg;rten ведёт к озеру. Ну а чем занимаются по соседству со Sportplatz, каждому ясно. В общем, «пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную и на Тенистой улице я посижу в тени».
В новых районах особенно не заморачиваются и называют улицы просто: Josef-Haydn-Gasse, Wolfgang-Amadeus-Mozart Stra;e, Johann-Strau;-Weg, Franz-Liest-Stra;e, Franz-Lehar-Gasse, Ludwig-Van-Beethoven Weg, Emmerich-Kalman-Gasse и далее по списку. Не надо и в книги заглядывать, читай себе названия и получишь образование.
~ ~ ~
          
Однажды, много лет назад, я задумала совершить нисхождение с горы Каленберг в Вене. Хотя она и называется Лысая гора, ведьмы там, к счастью, не водятся. Подготовительный этап — восхождение — я осуществила на автобусе, а вниз спускалась по прелестной тропе Wanderweg. Здесь, в Австрии, таких вандервегов — видимо-невидимо: бегут, петляют и вьются сквозь леса, виноградники и луга, ведут в далёкую даль.
Внизу — спокойный Дунай и сонная Вена в дымке… А в душе — умиротворение и покой. Спускалась — мимо церкви и старинного кладбища, где надгробные камни с ангелочками тесно приникли к головокружительному склону, хватаясь за кусты, чтобы удержаться:
Здесь покоится в Боге
Анна Майер
род. 3 мая 1821 — сконч. 14 июля 1840
Тихая, благочестивая душа.
Бог призвал её домой.
Обогнула виноградники, вышла на дорожку, змеящуюся вдоль ручья — и неожиданно встретила там… Бетховена.
Он вообще-то хорошо наследил в Австрии — в любом уважающем себя местечке неподалёку от Вены найдётся дом с табличкой: «Здесь жил Бетховен». Говорят, это потому, что он был неуживчивым, шумным, да ещё и слух плохой. Музыка грохотала, хозяевам не нравилось — вот он нигде надолго и не задерживался. Ну, по крайней мере, живёт такая байка. Может, это и апокриф.
Прошла через очаровательный, почти пасторальный район — и это в столице! Вокруг — красота: сады, воздух, птички щебечут...
      
И вот — чудный домик с идиллическим двориком: цветочки, герань. Именно здесь квартировал Бетховен. Нашла-таки!
Я спокойно отношусь к Баху. Признаю грандиозность, мощь его фуг, их строгость и величие. Но — сердце не замирает.
А вот Бетховен… да. Всегда взъерошивает и тормошит чувства! Его музыку не втиснуть в орган или клавесин, она — вулкан, огонь, бунт, страсть, неистовость, отчаяние и… неожиданная, тихая, меланхоличная нежность.
В невыносимо тяжёлый момент моей жизни, когда душевная боль буквально расплющивала меня и не давала дышать, я почему-то цеплялась за Бетховена — снова и снова слушала «К Элизе» и Адажио из Пятой сонаты. И боль на время утихала.
 «К Элизе» — одна из моих любимых. Она проста, прозрачна и трогательна. В ней — и грусть, и свет, и лёгкость, и печаль. Переливы — как мягкие прикосновения к руке любимой. Мудрая нежность взрослого человека, на которого снова робко взглянула любовь.
~ ~ ~
         
Прочитала новости о футбольном чемпионате (не смотрю, меня иногда привлекают только фрагменты финалов), взглянула на фотографию вконец расстроенного Криштиану Роналду и вспомнила, как однажды мы добрались до острова Мадейра в Португалии и провели день в Фуншале, откуда он родом.
Португальцы открыли остров в далёком XV веке, основали город и дали ему имя, которое происходит от слова «funcho», или фенхель по-португальски, которого здесь было тогда видимо-невидимо.
Фуншал — это кудрявые горы, ярко-голубой океан, мягкое тепло, три реки, спешащие вниз к океану, крутые узкие улочки, черепичные крыши, прекрасный собор, парящий над городом, трудяга-фуникулёр, бесконечные виноградники высоко, под солнцем и, конечно, вино Мадейра.
Город взбегает прямо в гору, отталкиваясь от каменистого берега, и по улицам бывает тяжеловато ехать вверх и страшновато спускаться вниз.
Но самым большим потрясением стало то, что на следующий день после того, как мы там побывали, на город обрушился шторм: ураганный ливень быстро переполнил реки, вода и сель хлынули с гор и пронеслись по улицам, унося в океан людей и постройки. Жуть!!!
Повезло нам — разминулись со стихией. Она бушует не только на футбольных трибунах.
~ ~ ~
 
Морской вид, Айвазовский, 1895 год.

Вспоминаю «свою» волну —
огромная, сильная,
она мягко подняла меня вверх
и понесла на своих плечах.
Восторг… Наслаждение… Счастье...
И вдруг заволновалась,
вздыбилась… покатилась к берегу —
стремительно, яростно…
Я была ничто —
целиком в её власти.
Перепутались верх и низ,
и всё стало — хаос!
Но тут она, теряя силы,
разомкнула руки,
отпустила меня,
толкнула к берегу,
закружила в безумном хороводе
песка и мелкой гальки...
Я сидела в полосе прибоя,
окутанная пеной,
оглушённая, ошеломлённая,
родившаяся заново.
Помню до сих пор. Очень ясно.
Всё: притихшую воду, солнечные блики,
человека, протянувшего руки,
чтобы помочь.
А было это —
в далёкой-далёкой юности.
~ ~ ~
 
И кто только придумал эти тополя? Нет, в общем-то — я ничего против них не имею. Дерево как дерево: растёт быстро; воткнул палку — и больше никаких забот — cама заколосится. И тень дают — так приятно побродить под ними, протянувшими друг другу ветви у тебя над головой: уютно, покойно, прохладно…
А когда по весне они выбрасывают свои серёжки — вдруг, однажды утром, выйдешь: все дорожки-тропинки усеяны зелёными веточками соцветий. Такими… клейкими, маслянистыми, пахучими. Наступаешь — и они приятно похрустывают под ногами. Втянешь носом воздух — и ноздри защекочет их свежий, терпкий, бодрящий, смолистый дух. Правда, дома потом приходится отмывать подошвы, но это — не самая страшная расплата за удовольствие похрустеть…
Но вот в июне в них точно вселяется бес, и они принимаются извергать облака пуха — прямо какая-то безумная пуховая фабрика: пуховики бы набивать.
Ох уж этот зловредный, вездесущий тополиный пух: он забивает глаза и нос, превращает ресницы в одуванчики, собирается в огромные сугробы во дворе, лениво перекатывается по дорожкам лёгкими, мягкими «снежными» комьями, взвивается в воздух маленькими, стремительными смерчами у подъездов, а после дождя превращается в сбившуюся, неопрятную, сероватую вату… Каким-то неведомым образом он пробирается в квартиру — коварно прячется, таится по углам и щелям, ловко уворачивается от веника…
А вот когда тополям делают радикальную стрижку — и они стоят безобразно обнажённые, жалкие, угловатые, корявые — не деревья, а чудища какие-то из ужастика — мне становится их безумно жалко. И я жду, когда они снова опушатся и похорошеют.
Нежный белый пух
под моими ногами.
Боязно ступить...
Тихо подкралось лето —
набросило дымный плед.
~ ~ ~
Мы в Раурисе, в земле Зальцбург, вокруг — горы.
   
Красота: вершины с пятнышками снега, заметно разреженный, чистейший воздух, к которому нужно привыкнуть, пятисотлетние старички-дома. Дорога сюда — живописная. Горы — зелёные и кудрявые, на горизонте — голые и суровые. Замки и крепости сторожат окрестности, некоторые выглядят век на XII-й. Монастыри и церквушки примостились на возвышенностях. Городки и посёлки уютно расположились в долинах, дома рассыпаны по склонам гор. Коровки мирно пасутся на круче (как только не скатываются вниз)…
Побродила по задворкам городка, встретила симпатичные домики, старинные хозяйственные развалюшки, любовно и обильно украшенные владельцами сараюшки, приткнувшиеся на заднем дворе.
         
Медали на двери — это награды, полученные за рекордные достижения рогатых подопечных. 5000 кг молока в год, это даже представить себе сложно. Прямо не корова, а целая молочная фабрика! Есть чем гордиться. Надеюсь, он своих Бурёнок (или как тут они зовутся — Лизхен? Гретхен?) поздравил и побаловал чем-нибудь вкусненьким.
   
Старые зеленоватые камни, из которых здесь веками строились дома, хозяева бережно сохраняют. Эта горная порода прочная, вроде гранита, если не ошибаюсь — гнайс. Его не слишком сложно добывать, поскольку он в этих краях выходит на поверхность. Смотрится очень необычно, неровно, рельефно, брутально и, как любит говорить внук, «слишком красиво».
А вот чего здесь нет вообще — так это комаров. Представляете? И сетки на окнах не нужны.
      
Временами дождит, 
Облака укрывают вершины, 
Клубятся, тяжелеют, опускаются в долину, 
Тихо постукивают капли по крыше, воздух влажен и свеж. 
Как же я люблю горы! 
С той самой первой минуты, 
Как они открылись передо мной, шестилетней, – 
Зелёные, округлые, мягкие,
такие меня умиротворяют.
Раздетые, скалистые, 
С укрывшимся в трещинах снегом,
Такие дают мне крылья и безмерно вдохновляют. 
Угрюмые, тёмно-синие, мощные,
такие меня околдовывают.
   
Фото разных лет.
   
Не подумайте, что дядя в тирольской шляпе, пиджаке, кожаных штанах и гетрах тронулся умом или позёрствует. Всё это не только традиционный альпийский костюм, но и, на удивление, практичная одежда.
Шляпы из фетра и защищают от солнца и дождя. Перья, цветы или другие украшения шифруют социальный статус, местность или даже личные победы владельца. Кожаные штаны очень прочны и долговечны и хорошо держат тепло. Гетры защищают ноги от холода или, не дай бог, травм. Пиджаки шьют из прочной шерсти или сукна — в холодный день непогода не страшна. Украшают, кто как может: вышивкой, металлическими пуговицами, кожей, а цвета подбирают природые — оттенки серого, зелёного, коричневого. Ещё — крепкие ботинки, и в поход!
Здесь частенько можно увидеть, в каком-нибудь особенном ресторанчике, куда туристы не захаживают, местных мужичков в таких костюмах, сидящих за кружкой пива. А кожаные штаны на фермере во время работы — дело обычное.
       
Это подножье горы Зоннблик (Sonnblick). Редкой красоты место: долина, окружённая пиками-трёхтысячниками — прямо по их зелёным бокам стекают языки снега; огромная осыпь камней, водопады, ручьи, на нежно зелёных лугах пасутся стада…
Мы бродили между камнями, перепрыгивали через узкие стремительные потоки, перебирались по шатким мостикам через широкие. Карабкались по крутым тропинкам, где двоим не разойтись, стояли, расставив руки, в брызгах водопада, лакомились голубикой, попадающейся то тут, то там среди красиво стелющейся горной сосны. Восторг!
Спустились к пансиону, перекусили, кто чем: внук — блинами, сын — редкостным гречишным тортом, я — кайзершмарреном (Kaiserschmarren). Это сладкий омлет с изюмом и сливовым полу-вареньем, полу-компотом. Баек о происхождении этого названия много, но австрийцам особенно приятна та, что приписывает особенно нежную к нему любовь кайзера Франца-Иосифа. Я кайзера категорически поддерживаю!
   
Пообщались с козами — они там довольно миниатюрные; у патриарха борода тёмно-коричневая, окладистая и ухоженная. Сын долго гладил его и вроде отмыл потом руки, но не тут-то было — в машине всё равно стояло амбре. Одно слово — козёл.
В пруду с проточной водой плескалась форель. Два молодца забросили сеть и, держа её с двух сторон, подогнали рыбу к берегу. Дальше всё просто: выловили сачком, достали, оглушили, отправили в ведро.
Смельчакам разрешили подержать увесистую рыбину в руках и даже сунуть пальчик в её зубастую пасть. Но я бы такое не рекомендовала. Однажды сунула — и долго не могла вытащить: зубки-то с наклоном внутрь. После экзекуции форель плывёт на кухню.
   
Как вы думаете, почему иногда вход на высокогорные тропы делают узким, изобретательно перегораживая его всевозможными способами? А для того, чтобы заблудшие высокогорные коровки, вообразившие себя скалолазами, не просочились на эти тропы и не переломали себе ноги.
      
Воскресенье выдалось сказочно ясным, и наши взрослые отправились покорять гору Зоннблик (Sonnblick) высотой 3105 метров. А мы с внуком легко покорили 1780 метров — помог фуникулёр. Насладились красотами и надышались целебным воздухом.
   
Потрясающе и духоподъёмно! Коровки, не ведающие, какое им выпало счастье, лениво и меланхолично жевали альпийскую травку…
   
Мы, люди опытные, отправились туда с утра пораньше, нагулялись, а когда толпы жаждущих приобщиться начали вытекать из кабинок фуникулёра и затоплять окрестности, мы уже спускались вниз.
Перед сном глаза закрываешь, а в них — горы, горы, горы… И тут же отключаешься. И что характерно: АД и ЧСС — как у космонавта.
H;tte — хижина или домик в горах, где можно отдохнуть, перекусить и переночевать. Еда там незамысловатая: пастушья колбаса и сыр, чёрный хлеб, кое-где суп и даже собственноручно испечённый яблочный штрудель (ооочень вкусный!). Если вас занесло совсем высоко, там всё устроено попроще: есть где прилечь — и слава богу.
   
Мы поднялись на маленьком, юрком автобусе. Местечко чудное, живописное, настоящее. Дом старый, даже засовы на калитках — деревянные, аутентичные. Рядом хозяйство: хлев, коровки, кролики, свинки (оборудование внутри современное). Всё семейство при делах: кто туристов кормит, кто посуду моет, кто коров доит.
Пошли по тропинкам, где альпийские коровы-экстремалки ходят туда-сюда, вверх-вниз. Оказалось, пройти не так-то и легко. На склоне нашли ягодки и цветочки, которые коровы ещё не успели обглодать. В небольшом ельнике внук отыскал даже белые грибы. Требовал собрать их на суп — я не рискнула. Зато рискнула забраться по камням на середину бушующего потока, чтобы сделать это фото. Было страшно!
   
Спустились вниз. Коровы уже вернулись и мирно ждали своей очереди на дойку.
У предводительницы на шее висел увесистый колокол величиной с крупный мужской кулак. Животинки очень миролюбивые, симпатичные, с кудряшками на лбу, но рога им на всякий случай спилили: туристы вокруг болтаются, мало ли что. Ко мне подошли две, я их гладила — они прикрывали глаза и явно наслаждались. Но я не заметила провода на заборе и случайно дотронулась до него ногой. Между нами проскочил разряд — несильный, но чувствительный! Коровы тут же недовольно отпрянули и, как я их ни звала, больше не пожелали подойти.
В длинной очереди на дойку бедняги затосковали и, не зная, чем заняться, начали меланхолично пробовать на зуб шины стоящих рядом велосипедов. Одна так увлеклась, что почти целиком заглотила сиденье, но оно ей, видно, не слишком пришлось по вкусу, и она разочарованно удалилась.
   
Понаблюдали как добывают молоко. Внук даже подоил забавный тренажёр. Чтобы коровы не слишком скучали при дойке, им дают пожевать что-то, по виду смахивающее на гречневую кашу. Опустошив лоханочку, они тут же просят добавки коротким и звучным «М-у-у!». То, что осталось от одной из особо выдающихся коров, хозяева разместили на стене хлева: рекордсменка провела на альпийских лугах десять летних сезонов и породила восемь телят.
   
А вот два колоритных ресторанчика.
         
Первый — рядом с Раурисом. Здание старое, мебель и декор соответствующие, блюда изумительно вкусные. На фото — знаменитый Fritatensuppe, мясной суп с нарезанными блинами. Наш с внуком любимый!
Второй — в зоопарке «Wildpark Ferleiten», тоже очень милый. А отведали мы там картофельный крем-суп с лисичками и рагу из оленины с хлебными кнедлями и сладким брусничном соусом. Вкус слегка звериный, но по ощущениям — мечта гурмана!
      
Недалеко от самой высокой горы в Австрии — Гросглокнер — прямо на склоне разместился симпатичный зоопарк «Wildpark Ferleiten». Вольеры и загоны там просторные, все зверушки пасутся и бегают привольно. Козлята беззаботно повсюду шныряют и болтаются под ногами. Одна коза и мой сын так друг другу приглянулись, что никак не могли разомкнуть объятия.
   
Еноты — слишком шустрые и непоседливые, чтобы их можно было хорошо заснять, но зато вольер у них отменный. Удивило, что самцы оленей никак не отгорожены от посетителей. Когда я подошла, они бросили жевать и, на всякий случай, убежали повыше на горку. А оленихи — такие красавицы, в дорогих, привлекательных шубках!
    
Ламы заинтересованно и доверчиво смотрели на меня своими большими влажными глазами, опушёнными длинными ресницами. Бизоны не возражали против фотосессии и с удовольствием позировали, но, когда я протянула руку, чтобы взъерошить чубчик одного из них, он наградил меня таким взглядом и так всхрапнул, что у меня сердце оборвалось.
   
Вечно я лезу со своими нежностями ко всяким зверюгам, забывая, что они не встречные собачки, с которыми у меня всегда удивительное взаимопонимание. Волки все попрятались и слились с ландшафтом, так что мы их не обнаружили.
      
Медведь с грустью на нас смотрел — может быть, ему было жарко, бедняге, да и надоели мы все ему. Полярная сова мирно дремала на пригорке под кустиком. Великолепная рысь занималась своим туалетом, увлечённо прихорашивалась. Видели ещё много всякого крупного и мелкого зверья. Однако иногда приходилось взбираться довольно высоко по склону, чтобы добраться до некоторых обитателей.
Горный воздух был свеж и прохладен. Хотелось там остаться.
Альпийские жители.
   
Практически каждый дом в Раурисе — это гостиница, пансион или коттедж для отдыхающих и туристов.
В ресторане, куда мы часто заходили, блюда подавали отец, дедушка, дочь и сын-подросток. Мама и бабушка, по-видимому, скрывались на кухне
   
Те, кто не занят в туристическим, крестьянствуют, так же, как и их далёкие пра-пра-прадеды. Выглядят весьма колоритно, разгуливают в затёртых кожаных штанах, по виду доставшихся им в наследство от прадедушек.
   
Прямо под скалой притулилась крошечная часовенка — присели, отдохнули, поразмышляли о вечном.
Рядом стояли, держась за руки два влюблённых юноши.

Крупная, крепкая девушка из тех, о которых говорят «кровь с молоком», на вид лет двадцати с небольшим, работает в спортивном магазине. На вопрос о лыжном снаряжении отвечает: «Ой, я всего этого не знаю. Мне это совсем неинтересно. Я ни разу в жизни на горных лыжах не каталась и вообще в горы не хожу. Это всё не моё».

Смотритель бассейна, около 50, бывший военный. Много, где побывал и много, что повидал. Осел в Альпах и вполне доволен жизнью: «Встану в 05:00, сбегаю на гору (!), потом поплаваю в бассейне, и в 08:30 готов к работе!»
   
Владелица высокогорной хижины-хютте, порядка 60: «Работаем только три летних месяца. Как только снег сойдёт, на вертолёте забрасываем наверх топливо. Продукты поднимаем вверх по старенькой канатной дороге. Она только для продуктов, сами идём пешком. Да, слышала, что Бургенландия тоже красивое место, но никогда там не бывала, а хотелось бы».
Для справки: сын с невесткой поднимались туда около пяти часов, и потом 2,5 часа спускались.

 
Старичок, хорошо за 80, живёт не в долине, а довольно высоко, в милом домике, прижавшемся к скале неподалёку от мельницы. Передвигается с большим трудом, но бодро ездит вверх-вниз на своём электрическом скакуне. Не унывает, в глазах — живой интерес к происходящему вокруг.
~ ~ ~

Только вернувшись на нашу раскалённую равнину, изнемогающую под натиском яростного солнца, можно в полной мере оценить альпийскую целебность. Плюс 30 наверху и плюс 30 внизу — это две большие разницы. Идя по привычному утреннему маршруту, с усилием переставляя налившиеся тяжестью ноги и исторгая стон: «Чтоб я так жил, как они!», особенно хорошо понимаешь альпийских жителей, которые никогда не выезжали из своих родных местечек. Небо там близко, до облаков можно дотянуться рукой, а солнце ясно и милосердно.
~ ~ ~
 
Детские сады в австрийской Бургенландии бесплатны. Малыши с 8 месяцев до трёх лет – в ясельных группах, остальные – в семейных. Маленькие обожают старших, а те заботятся о младших, всё как в семье. Воспитатели — все с высшим образованием и вдобавок с музыкальным, их помощники — со специальным. У особенных детишек — ещё и индивидуальный помощник.
Когда внук в первый раз пришёл в ясельную группу, к нему вышла красавица Тереза — милая, добрая, мягкая. Но ребёнок, ясное дело, не хотел с мамой расставаться, и тогда она взяла свою флейту и заиграла… Он, как маленькая зачарованная крыска за дудочником, пошёл за ней в группу и сразу влюбился.
Детские сады — с уютными комнатами; есть уголки для чтения и поделок, закутки с мягкими подушками, чтобы поваляться и понежиться.
Обед стряпает замечательная повариха — очень вкусно! Гуляют в большом дворе; если захочется поиграть с ребятами из других групп — пожалуйста. Правда, малыши гуляют отдельно, от греха подальше.
У внука в ясельной группе была восьмимесячная Матильда, которую называли Бэби Тилли. Бедная Тереза её вечно на руках таскала. Однажды разговаривали о младших братишках и сестрёнках, и внука спросили:
— Ты бы хотел малыша?
— Бэби Тилли?
— Ну да, вроде неё.
— …Нет, лучше кошку!
~ ~ ~
      
В Москве мы с мужем часто ходили в Пушкинский  — и на выставки, и просто посмотреть на любимые картины: Ван Гога, Шагала, Моне, Ренуара, Дега, Тулуз-Лотрека.
      
После любой выставки спускались вниз, чтобы ещё разок взглянуть на фаюмские портреты и работы старых мастеров, особенно Кранаха и Брейгеля.
   
Я всегда останавливалась у портрета возлюбленной Рафаэля — Форнарины. Просто чтобы постоять несколько минут. Почему-то она меня притягивает своей неправильностью.
0   
Когда-то очень давно моя юная душа откликнулась на строки Николая Заболоцкого:
…что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Каждая встреча с красотой будит в тебе сокровенное, вдохновляет и примиряет с непостоянством жизни. А если сейчас что-то не заходит, стоит попробовать ещё раз и просто дать красоте шанс.
У нас был секрет, как проникнуть внутрь, если перед входом змеится длиннющая и медленно ползущая очередь. Бывало, стоишь зимой, чувствуешь, что замерзаешь, а конца и края не видно. И выход один — вернее, два: или замёрзнуть насмерть, или развернуться и уйти, так и не попав на вожделенную выставку.
Помня, что «хорошие герои всегда идут в обход», мы именно так и поступали — направлялись прямиком к выходу. Иногда тётушки-гардеробщицы нас просто не замечали, заваленные ворохом одежды. А если замечали, то мы, с повинным видом, предъявляли продрогшего ребёнка, и сердобольные труженицы шубных нив нас пропускали.
Сомнительный, конечно, трюк, но желание попасть на выставку заглушало голос совести. Каюсь. Не знаю, сохранилась ли сейчас такая возможность.
~ ~ ~
 
«Сон разума рождает чудовищ», Франсиско Гойя, 1799.
Немного полемического.
В последнее время писатели в разных уголках мира обращаются к антиутопии, и это отражает трагедию нашего времени.
Увы, на каждом витке бесконечной исторической спирали человечество повторяет всё те же психологические ошибки. Тени прошлого возвращаются, меняют одежды, наносят свежий макияж, но, по сути, всё так же питаются привычными ограничениями и иллюзиями, которые эволюция пока не посчитала нужным исправить. В главном человеческая природа за последнюю сотню тысяч лет не изменилась. Человек парадоксален: он могуч разумом и морально несовершенен и уязвим. Он одновременно и велик, и низок; гений и злодейство — вещи вполне совместимые.
Нам выпало жить на сломе эпох: бурно меняются технологии, а человек просто не поспевает за ними. Мы быстро учимся ими пользоваться, но не задумываемся о том, что нравственность не поменять разом, её нужно заботливо взращивать. А пока мы застряли на перепутье, приходится с грустью признать, что история мало кого чему-то учит — дети и внуки обречены повторять ошибки своих отцов и дедов. И, казалось бы, крепкие здания культуры, либерализма, гуманизма выворачиваются наизнанку и угрожающе шатаются: под ними зияют пугающие пустоты и трещины, грозящие превратиться в провалы, куда однажды может обрушиться мир.
Хочется верить, что мы преодолеем эту развилку и удержимся на историческом серпантине, который выведет человечество на новый, более разумный уровень. Такой, где народы и их вожди найдут в себе достаточно здравого смысла и желания, чтобы подправить строительные леса и возвести прочные постройки, сцементированные терпимостью и взаимным уважением. А если мы осознаем, что гуманное и гармоничное образование наших детей, в котором истины не заменяются сиюминутной выгодой, подгоняющей их под лекала, угодные сильным, то у нас без сомнения есть будущее.
Наверное, новые поколения станут более гибкими, способными слышать себя и мир, меняться в подвижной реальности, приручая хаос, превращая его в гармонию, обтекая преграды, меняя русло, но при этом сохраняя свою человеческую сущность и достоинство.
Недавно внук пытался сочинять стихи, и в них были такие строчки:
Жили-жили мы ужасно,
Будем жить теперь прекрасно.
Вот этого прекрасного я и хочу искренне и от души всем нам пожелать!
~ ~ ~
   
В Барселоне мы были трижды. Первый раз — с экскурсией, а потом сами по себе. Поселились в стороне от главных улиц, и добраться до отеля от станции метро с чемоданами было непросто —  эскалаторы полностью отсутствовали. Пришлось греметь по нескончаемым ступенькам. Но зато, когда вышли, взгляд сразу упал на потрясающе красивый фасад Дома Бальо, работы Гауди, — и мы поняли, что гремели не зря.
Вспоминаются чудесные вечерние прогулки по бесконечно длинному бульвару Ла Рамбла, красочный базарчик, где птицы причудливых расцветок порхали и распевали свои песни, шевелили усами мохнатые и свивались в кольца ползучие. 
Чуть в глубине обнаружился городской рынок, где ряды ломились от даров садов, полей, морей и ферм. Красота! Недалеко нашли нетуристический ресторанчик. Нас сразу предупредили, что ждать придётся около часа, но результат того стоил: принесли дымящуюся паэлью прямо на сковородках. Восторг!
       
 
Архитектурные чудеса Гауди в парке Гуэль, старый центр города с собором и своим мостиком вздохов, прихотливая, но завораживающая Саграда Фамилия — как без этого.
Случился один курьёз. Мы гуляли на горе, там, где расположен художественный музей Каталонии.
Когда стали спускаться по длинной лестнице вниз, я ушла чуть вперёд, а муж задержался. Меня тут же окружила группа молодых людей, одетых прилично: чёрный низ, белый верх. Стали просить подписать бумагу — что-то про пожертвования для несчастных голодных детей. Я отказывалась, они настаивали и подбирались всё ближе. И тут одна девица ухватилась за мою сумку. Я заверещала, муж тут же подскочил — и негодяи ретировались. Бывает. Но, поскольку всё закончилось хорошо, впечатлений о Барселоне это не испортило.
~ ~ ~
 
Клод Дебюсси — французский композитор времён поисков и сомнений рубежа XIX—XX веков. Его музыка воздействует на меня примерно так же, как полотна импрессионистов. Её необычная, сложная гармония, пластичность, размытость, прозрачность, зыбкость вызывают яркие, живые образы природы, воды, света. Она сродни картинам Моне или Синьяка — с их тонкими, струящимися переливами цвета, неуловимой изменчивостью световых бликов и загадочной утончённостью.
Только вслушайтесь в эти названия: «Лунный свет», «Затонувший собор», «Шаги на снегу», «Музыка слёз», «Послеполуденный отдых фавна».
Послушайте и вы эту красивую, светлую музыку, почувствуйте себя утомлённым фавном и отдохните, ощущая мягкое прикосновение ветра, прислушиваясь к нежному шёпоту листвы, бормотанию ручья и волнующим голосам нимф. У меня получается.
~ ~ ~
 
У нас нереальная жара — 33-34 градуса. Не упомню такого в сентябре. Мне взгрустнулось:

Сентябрьское, знойное лето, 
Скупая прохлада рассвета. 
Ах, осень, ты спряталась где-то. 
Зову… от тебя нет ответа.

Багряная, жёлтая, страстная, 
В прощальной истоме прекрасная, 
Замешкалась ты, заплутала, 
Тропу потеряла, устала?

Я вижу: осенней порой 
По парку бредём мы с тобой, 
Листва под ногами шуршит, 
Никто никуда не спешит.

Ты листья сгребаешь, хохочешь, 
Как мальчик, уняться не хочешь. 
Их пряную прелость вдыхаешь 
И в небо горстями бросаешь.

В глаза мои смотришь, смеёшься, 
В сентябрьских снах остаёшься… 
Я новую осень встречаю 
Пронзительно-светлой печалью.
~ ~ ~
   
Многие считают творчество Эдварда Мунка переоценённым и не принимают его художественный язык. Я не отношусь к его безусловным поклонникам и никогда бы не повесила в своём доме репродукции его наиболее известных картин — уж слишком они депрессивны. Так и ощущаешь, как из его полотен выплёскиваются обжигающе сильные чувства. В них трепещет пульсирующий нерв боли, тревоги и отчаяния. Его женщин не назовёшь прекрасными, но в его отношении к ним нет ненависти: есть только любовь и неизбывный трагизм.
Его знаменитый «Крик» — обезличенный ужас человека, потерявшегося в опаляющих и удушающих объятиях жизни, одинокого, непонятого и страдающего. Об этом кричат смелые, резкие линии и яркие, контрастные цвета.
Мунк оставил нам свою боль и свою надежду.
      
Когда мы плавали по норвежским фьордам, то завернули в Осло. Этот город совсем не похож на столичный. Он очень зелёный, даже Королевский дворец не удалось толком сфотографировать из-за деревьев. Симпатичные домики на фотографиях — это обычные жилые дома на зелёных улицах Осло, чуть в стороне от центра. Очень патриархально и немножко провинциально, но мило.
Город раскинулся во фьорде среди, не поверите, 40 островов, 300 больших и крошечных озёр и двух рек. На первой фотографии — замок и крепость, с которых всё начиналось.
Мы были в Осло не сами по себе, а с экскурсией, поэтому увидели только то, что нам показали. Времени для музея Мунка, увы, не было, да и вдоволь побродить так, как хотелось бы, не вышло.
      
Зато прогулялись по парку среди скульптур Вигеланда: их более двух сотен, и они живут, общаются, радуются, страдают. Впечатлились! Побывали в Музее кораблей викингов. Эти длиннющие дубовые драккары были построены ещё до того, как на Русь пришёл Рюрик. Сначала на них плавали, а потом использовали как погребальные. Резьба очень искусная, замысловатая. Там хранится и другое: санки, кровати, повозка, деревянная палатка, вёдра. Удивительно, как всё это сохранилось. Умели делать. Да и климат помог.
С крыши знаменитого Оперного театра был виден весь город, раскинувшийся на горизонте. Ну а на закуску — Музей льда, где мы, стуча зубами от холода, пили ледяные напитки из ледяных стаканов. Было забавно.
~ ~ ~
 
Наше сентябрьское знойное лето внезапно и бесповоротно закончилось. В одночасье пришла осень, не радостно разноцветная, яркая, с терпким запахом усталой, засыпающей листвы и прохладным, прозрачным воздухом, а недобро нахмурившаяся, угрюмая, тусклая, холодная. Обрушилась непогода с непрекращающимся, беспокойным дождём, который то обманчиво замирает, то снова, собравшись с силами, яростно бросает потоки воды на дома, дороги, машины. Одичавший неистовый ветер вырвался на простор и теперь с жутким завыванием набрасывается на деревья и кусты, немилосердно терзая их. Он безжалостно разбрасывает садовую мебель, настойчиво и властно стучит в окна, забирается в дымоходы и гуляет там, лихо посвистывая, вырывает зонтики из рук редких прохожих и сминает их, превращая в постаревшие грибы — лисички с взметнувшимися в небо обтрёпанными юбочками.
Холодно... Грустно…
P.S. К моему окну прильнул пернатый хищник — мокрый, нахохлившийся, жалкий. Сообразительный какой разбойник, нашёл-таки укрытие! Косит на меня одним глазом, весь подоконник своими перепачканными в земле лапками истоптал, негодный.
~ ~ ~
 
Мы с внуком налепили пельменей. Признаюсь, что я долго не решалась заняться этим. Волшебством всегда управлял муж. Его мама была необыкновенной мастерицей, родом с Урала, и знала все секреты. А такой жареной картошки, как у неё, я больше нигде и никогда не пробовала. Наблюдала за ней, старалась запомнить все тонкости, но всё равно так никогда и не смогла повторить. Это была настоящая магия. У мужа картошка получалось гораздо лучше, чем у меня. Всё-таки опыт наблюдения у него был, можно сказать, с пелёнок.
Пельмени она лепила вручную, изящно закручивая их, и они выходили толстенькими и сочными.
Мы же всегда предпочитали пельменницу. Я обычно колдовала над тестом, а муж священнодействовал над фаршем, отмеряя нужные пропорции говядины и свинины, прокручивая мясо несколько раз, что-то туда добавляя, наливая, насыпая, размешивая, пока фарш не приобретал нужную, одному ему ведомую консистенцию. Моё тонкое, пластичное тесто, которое можно растягивать руками в любом направлении, и его божественный фарш — и готовы потрясающе нежные и вкусные пельмени.
Теперь мне помогал внук. Он отнёсся к делу ответственно, быстро научился заполнять лунки фаршем, во всём помогал, и результат получился очень даже неплохим. Маме и папе пельмени страшно понравились, хотя я, как человек более искушённый и пробовавший настоящие шедевры пельменного искусства, ощущала некоторое несовершенство фарша. Но лиха беда — начало.
~ ~ ~
 
Оказывается, солнце всё ещё существует! Четыре бесконечных дня безумства стихии с сильнейшим дождём и ураганным ветром — такого я и не припомню. Рядом на поле даже озеро образовалось. А бессовестный хищник так прижился на моём подоконнике, что теперь там же и пирует, злодей.

Унылая пора сменилась бабьим летом.
Как бабочки прильнём, легко расправив крылья,
К его ладоням мягким, нежностью согретым,
И вдруг застынем в сладостном бессилии.

Проснётся солнца луч, попавшись в паутину
С дрожащим бисером прозрачных капель утром,
Оставит в памяти щемящую картину,
Блеснув жемчужным переливом перламутра.

Истает прелесть тёплых, свежих, ясных дней,
Хрустальной неба синевы и красок карнавала,
И звёздных, скованных осенним холодом ночей,
И вспаханных полей, темнеющих устало.
~ ~ ~
       
Октябрь в Австрии напоминает московский сентябрь: тепло, ясно, сухо, прозрачный воздух напоен свежестью и легкостью, к лицу льнут невесомые паутинки. Деревья ещё почти не пожелтели, и только кое-где порхают, потревоженные ветром, чуть шуршат и похрустывают под ногами опавшие сухие листья. Тихо, покойно, всё вокруг охвачено ленью и негой — самое время неспешно прогуляться, поболтать с ласковым рыжим, светлоглазым мурлыкой, посидеть на нагретом солнышком камне, подумать-помечтать. 
В немецком языке есть своё бабье лето — Altweibersommer. Weib — устаревшее слово, которое когда-то было нейтральным, но сейчас звучит грубовато, и со временем его вытеснило слово Frau. Так что Altweib — это попросту старуха. Звучит ничуть не хуже, чем баба, на мой взгляд. 
Такая вот занимательная этимология. Получается, что русский и немецкий в этом смысле ближе друг к другу, чем, например, русский и английский, где этот чудесный период называется индийским летом (Indian summer), и корни здесь скорее географические, чем народные.
Каждый день, иду привычным маршрутом вдоль полей, садов и виноградников к источнику с магическим, ведьминским диалектным названием Hexenbr;ndel. Шагаю по велосипедной дорожке, окаймлённой взметнувшими к небу ветви высоченных ореховых деревьев. Неподалёку строят несколько двухэтажных малоквартирных жилых домов и я обречена замечать славные этапы трудовых побед, что, впрочем, меня развлекает.
~ ~ ~
      
Меня всегда притягивают и завораживают плавность и извилистость в природе, ландшафте, архитектуре, интерьере, а угловатость, жёсткость и колючесть настораживают и отпугивают. Но я могу восхититься своеобразием старого, уродливого, кряжистого дерева или властной красотой острых горных пиков. В природе не бывает излишеств — они стачиваются временем. Всё, что в ней есть, имеет смысл и несёт красоту.
Округлость и обтекаемость форм, мягкая криволинейность без излишней вычурности и избыточности — глядя на такое, невольно следуешь глазами по линиям, скользишь по контурам, обводишь взглядом изгибы, завитки и повороты... Это успокаивает и приносит умиротворение.
Именно поэтому мне близок архитектурный стиль модерн и в особенности ар-нуво с его элегантными, гармоничными, текучими формами, подсмотренными у природы.
Приятно смотреть на творения Гауди — я не а соборе Саграда Фамилия (это другое, и мне оно тоже нравится своей изощрённой зыбкостью), а жилые здания в Барселоне и фантазийные постройки в парке Гуэль.
         
А ещё — на современные здания Захи Хадид, в которых чувствуется не просто архитектурный замысел, но внутренняя, изначальная простота, почти природная естественность и почти ощущаемая динамичность.
~ ~ ~
    
Смотрела фильм «Киллер». В нём всё начинается в Париже, и я унеслась туда: в начало мая 2010 года. Все привыкли, что Париж — это Эйфелева башня, Елисейские поля, Лувр, Нотр-Дам, Монмартр, Мулен-Руж. Конечно, во всех этих местах мы побывали, но я вспоминаю о другом Париже — не парадном, а будничном, со его особым ритмом и шармом.
Мы остановились в крошечном отеле, затерявшемся в паутине улиц где-то между Монмартром и Триумфальной аркой. Совсем рядом был небольшой, удивительно красивый, почти английский парк, где мы часто гуляли. К Монмартру мы отправились пешком и поднялись на холм с тыла, со стороны патриархальных, почти сельских улочек. Удивительно, но там до сих пор сохранились сады-огороды, почти как на картинах Ван Гога.
    
Как только мы поднялись наверх, небо мгновенно потемнело, поднялся жуткий ветер, и небо прорвал тяжёлый град, обрушившийся на наши головы. Минут за пять на дорожках образовались целые сугробы из градин, мы в своих лёгких плащах мгновенно промокли и продрогли. Пришлось отогреваться и сушиться в кафе наверху.
Однажды, гуляя по Елисейским полям, мы страшно проголодались и начали искать место, где бы перекусить. Постояли перед «Максимом», но зайти не рискнули, а через пару домов увидели другой ресторан, с виду не такой пафосный. Когда мы вошли, то поняли, что пропали: на нас тотчас же накинулась стая метрдотелей и официантов и, подхватив под белые ручки, они внесли нас в зал и усадили за стол, покрытый белоснежной камчатной скатертью. Вокруг — никого. В меню цен нет. Решили заказать по минимуму: я — лосося на пару, а муж — что-то мясное. Лосось был подозрительно ярко-розовым внутри, но я закрыла глаза и съела. Оказалось вкусно. Когда нам принесли счёт, нас чуть удар не хватил. Потом успокоились: чего не бывает, надо испытать и такое.
    
Гуляли около Нотр-Дама и обнаружили симпатичный книжный развал у моста, купили там гравюру на память — она сейчас здесь со мной. После Нотр-Дама побродили по Латинскому кварталу, погрелись на солнышке в Люксембургском саду, народ лениво раскинулся на шезлонгах, кто дремал, кто болтал.
    
Долго гуляли в Булонском лесу и забрели в совсем дикие и дремучие его уголки.
   
Вечером — спектакль в Опере Бастилии, Баланчин, ах! А рядышком в сквере — блошиный рынок, прошлись, впитывая его живую, гудящую атмосферу…
А ещё мы обратили внимание на то, что машины по сторонам улиц стоят так плотно, что совершенно непонятно, каким образом они выезжают. Но однажды увидели, как изящная дамочка, легко скользнув за руль своего красного авто, небрежно и бесцеремонно передним и задним бамперами растолкала стоявшие рядом машины. Вот это да!  Но оказалось, что такое в порядке вещей, просто у них так принято.
Вот такой Париж мы увидели и запомнили. Осталась удивительное ощущение тепла, и во многом именно потому, что мы заглянули в необычные уголки и увидели обычную жизнь. Ну а Лувр и всё остальное — это просто другая песня.
~ ~ ~
 
Ноктюрны Шопена — что-то трепетно поэтичное, нежное, изумительно красивое. Само слово ноктюрн представляется мне россыпью хрустальных шариков на мягком, глубокой синевы бархате…
Особенно проникновенно, утончённо, интимно эта музыка звучит в маленьком зале, когда ты можешь приникнуть к ней щекой, утонуть в её лёгком дыхании, раствориться в прозрачной, светлой грусти и унестись туда, где чистота чувств и прозрачная дымка гармонии…
Меня необыкновенно трогает вот этот — №2 — удивительный, невесомый, мерцающий. Послушайте его и вы…
~ ~ ~
У каждого из нас своя скорость плетения нитей связи с прекрасным. У одних это получается быстрее, у других — медленнее. В музейных залах мы обычно передвигаемся независимо: сын — точно так же, как раньше и муж — быстрее, у него цепкий взгляд, и он не только всё замечает, но и успевает много прочитать. Я так не умею и иду неспешно. Если взгляд за что-то зацепился, могу долго стоять, пристально рассматривать детали, подходить ближе, отходить дальше, искать выигрышный ракурс или освещение. Невестка тоже двигается медленно, и мы с ней то обгоняем друг друга, то встречаемся, чтобы перекинуться парой слов.
А ведь есть и такие, кто вихрем проносится мимо, фоткает себя, чтобы сразу запостить, не давая себе труда рассмотреть и вникнуть. Их можно встретить в любом музее, на любой выставке: «Тут на днях залетел к Моне Лизе. Чёткая Леди-Бага! Топ!»
Недавно мы все вместе побывали на выставке Марка Шагала. Мне очень симпатичны его картины — с их мягким, наивным, провинциальным флёром; рядом с ними тепло и уютно. Все эти полёты во сне и наяву, милые и трогательные животные с округлыми мордами, которые смотрят на тебя такими доверчивыми, мечтательными глазами, что их так и хочется погладить и приласкать.
Большие выставки, где можно увидеть картины из лучших музеев мира и частных коллекций, — редкая возможность и удивительный опыт: походить, постоять, рассмотреть, восхититься красотой, заметить небольшие несовершенства, которые лишь добавляют оттенков и многое говорят о человеческом. Навсегда остаются в памяти впечатления, эмоции, атмосфера. Я очень ясно помню все закоулки залов на всех выставках, где висели поразившие меня полотна. А когда видишь творчество художника в ретроспективе — от самых ранних работ до самых поздних (которые часто сильно отличаются от канонических для него), угадываешь не только его художественные метаморфозы, но и глубоко личные переживания.
Я не люблю читать длинные пояснения и обычно бегло просматриваю вступительный текст, а дальше просто смотрю и совершаю открытия сама — и они оказываются верными. Ведь картины говорят сами.
На выставке внук неожиданно пошёл сам по себе и курсировал между папой, мамой и мной, чтобы убедиться, что все на месте, и он не потерялся. Я его ловила, и когда показывала что-то особенно меня поразившее, он часто говорил: «Бабушка, я это уже разглядел». Когда я подошла к выходу, внук меня дожидался: «А ты видела птицу в очень маленьком зале?» — «В каком маленьком зале? Похоже, я его пропустила.» Тут и мама подоспела, и ребёнок повёл нас назад в очень маленький зал к чудо-птице. К сожалению, фотография не передаёт её огненной яркости и солнечного сияния дерева.
 
А может быть, высокая скорость это особенность мужского восприятия — они быстрее схватывают общий образ и основные детали. Нам, девочкам, хочется погрузиться в нюансы, почувствовать настроение. Наши мужчины не очень любят проговаривать вслух свои ощущения и предпочитают держать впечатления при себе. Посмотрели, осмыслили — и дело сделано. На обратном пути в машине я спрашивала внука, что ему особенно понравилось и запомнилось, что-то напоминала. Минут через пять ребёнок выдохся и слабо простонал: «Бабушка, я так сильно устал...» Ну да, всё посмотрел, переварил, а тут ещё пристают, расспрашивают… Надо будет как-нибудь при случае вернуться к разговору.
~ ~ ~
 
Фотография сделана во время карантина в 2020 году, когда ребята много путешествовали на машине втроём. Реальная мизансцена была немного кислотно подкрашена для нагнетания эффекта. В те аномально абсурдистские времена сын развлекался тем, что ходил в супермаркет в противогазе, вызывая бурный восторг окружающих. Находилось немало желающих сфотографироваться с ним.
~ ~ ~

О лондонских парках.
Все знают: Гайд-парк — это Уголок ораторов. А ведь там есть много другого, природного. Он довольно большой, с озёрами, зелёными аллеями и огромными лужайками — приятно прогуляться, поваляться, отдохнуть.
   
Пройдёшь насквозь и попадаешь в ухоженные и спокойные Кенсингтонские сады с дворцом, где жили королева Виктория, принцесса Маргарет, принцесса Диана, принц Уильям и Кэтрин. Вокруг — цветы, зелень, простор.
   
Совсем недалеко до района Ноттинг-Хилл со строгими георгианскими и утончённо декоративными викторианскими домами и узкими улочками с плавными подъёмами и спусками. Заглянули туда под впечатлением от фильма «Ноттинг Хилл».
         
Совсем рядом с Букингемским дворцом — небольшой, но элегантный Сент-Джеймс-парк с солидными, важными пеликанами и беспардонными попрошайками-белками, которые вовсе не такие милые и безобидные зверушки, как нам хочется думать. За мой подарок две белки сражались с таким жутким верещанием, что кровь стыла в жилах. И я согласилась с моими хозяевами, дружелюбными пенсионерами, которые презрительно называли их серыми крысами.
   
Выходишь из Сент-Джеймс-парка, пройдёшь совсем немного в сторону от Темзы и попадаешь в более дикий Грин-парк с большими зелёными полянами, где в высокой траве прячутся одинокие нарциссы. Траву скашивают только на пару метров от дорожек, а дальше оставляют нетронутой. Там уютно и тихо, а ведь это центр.
Риджентс-парк с красивыми садами и озёрами утопал в цветах. Дело было в начале лета: в воздухе плыл дурманящий, усыпляющий аромат, и хотелось замереть, растворившись в нежной прелести июньского дня.
   
Чудеса, что по пути от станции метро к парку нам попались совсем негородские маленькие коттеджи, окружённые садами-огородами, в которых копошились люди. Садовые участки в огромном столичном городе, всего в нескольких минутах ходьбы от музея мадам Тюссо и Бейкер-стрит, — это сильно!   
~ ~ ~
 
Скучные ноябрьские туманы ещё не укрыли наши благословенные равнины, и погода стоит вполне приятная для прогулок. Днём +12, +13, ночью температура подбирается к нулю и утром воздух бодрит. С удовольствием наслаждаюсь последними подарками медленно отступающей осени и добираю её уходящее тепло.
Всех святых проводили, теперь предвкушаем приход Николауса и Рождества. Через пару дней заглянет ещё и Святой Мартин. Дети изнывают от нетерпения. С конца октября в магазинах уже продаются рождественские украшения и подарки. Такое впечатление, что год от года это случается всё раньше. Так можно и до июня дойти. Кстати, одна из наших знакомых подарки для детского рождественского календаря как раз в июне и закупает.
~ ~ ~
 
Не претендую на абсолютную точность, просто делюсь наблюдениями и ощущениями.
Австрийский немецкий язык отличается от стандартного Hochdeutsch, он впитал в себя мягкость, гибкость и напевность славянских наречий, текучесть и мелодичность итальянского. Австрийцы более открыто произносят гласные и смягчают некоторые согласные звуки. Например, «ich» (я) может звучать с довольно мягким «х», и речь звучит теплее. Это очень заметно у внука: как всякий ребёнок, он интуитивно воспринимает и воспроизводит язык со всеми его звуковыми и мелодическими оттенками и говорит без тени акцента.
Отличаются многие повседневные слова. Например, картофель в Германии называют «Erdapfel», а в Австрии «Kartoffel». «Marillen» — австрийское название абрикосов (оно пришло из восточной Европы), в Германии их чаще называют «Aprikosen».
Иногда иначе используются артикли. Например, наряду с классическим «das M;dchen» (девочка) в некоторых диалектах встречатся «die M;dchen».
На востоке и юге говорят на таких диалектах, что вместо стандартного «ich bin gegangen» (я пошёл) можно услышать «i bin ganga». А бывает, что в горных деревушках вообще с трудом можно разобрать речь какого-нибудь старичка, и остаётся только догадываться, что же такое он сейчас сказанул.
За двадцать лет жизни в Австрии немецкий для сына стал почти родным. Для него языки — что-то вроде спорта: кроме немецкого и английского, у него неплохой французский, который он сейчас активно полирует, немного венгерского и чуть-чуть польского и чешского.
У невестки меньше австрийского стажа, зато за плечами — Венский экономический университет. В школе у неё был французский, и сначала её немецкий был окутан лёгким французским флёром. Сейчас знакомые австрийцы говорят, что её небольшой акцент сместился в сторону голландского, что она воспринимает как похвалу. У неё абсолютная память и врождённая музыкальность (музыкальная школа по классу скрипки). Её языковое путешествие — из Франции, через Голландию и Германию в Австрию — наверняка завершится совершенно австрийским немецким.
Ну, а мой акцент, без сомнения, английский, и внук безапелляционно диагностирует его так: «Бабушка, ты говоришь слишком смешно и невнятно». Иногда в порыве вдохновения он занимается со мной фонетикой. Я внимательно наблюдаю за его артикуляцией и стараюсь повторить. Учитель строг и заслужить его похвалу нелегко, его чуткое ухо тотчас улавливает фальшь, но зато он искренне рад, когда у меня получается. Так круто — учить бабушку! Не каждому выпадает такая удача.
~ ~ ~
   
Бельгийский Антверпен расположился на побережье Северного моря, и погода там соответствующая — с прохладным, дождливым летом и мягкой, влажной зимой. Когда мы там были, временами принимался идти дождь.
Приезжаешь и сразу поражаешься зданию вокзала, такой он грандиозный и впечатляющий. Антверпен — город алмазов и Рубенса. Очень красива его главная площадь со средневековой ратушей и старинными купеческими домами. Самое древнее сооружение — замок Стен. В тумане и пелене дождя он выглядел мрачновато, как и положено замку XII века. Долгое время он был тюрьмой, а потом стал музеем судоходства.
   
Дом Рубенса очень симпатичный: он купил его, оставил богатый бюргерский фасад, а остальное перестроил по своему вкусу. Дом остался небольшим и тесноватым, но с красивыми интерьерами: замечательными кожаными тиснёными обоями, гобеленами, изысканной мебелью и картинами. Рубенс сам распланировал сад: там декоративная арка, античные скульптуры, и очень уютно.
   
Антверпен хорош тем, что парадные площади и пышные соборы, украшенные картинами Рубенса, соседствуют с тихими улочками. Гуляя по ним, можно встретить неожиданное, например скульптуру Петра I. Может быть, вы видели её авторскую копию рядом с домиком Петра в парке Коломенское.
      
Старое здание бывшей пожарной станции надстроили алмазом из стекла и стали, и получилась штаб-квартира порта. Не скажу, что подобные архитектурные эксперименты меня восхищают, но этот выглядит интересно.
 
Погодка подкачала, но согрели доброжелательные жители-велосипедисты, готовые помочь заплутавшим туристам.
~ ~ ~
Классическая гитара — что-то совершенно особенное! Она звучит тепло, мягко, интимно, приближая слушателя к тому сокровенному, что таится в бесконечных глубинах музыки, или взрывается яркими, неистовыми страстями.
Нам посчастливилось бывать на концертах удивительных артистов. Особенно запомнился Фредерик Белинский — французский гитарист с русскими корнями и огненным темпераментом. Он ласкал и терзал свою гитару, и она отвечала ему со страстью, яростью или нежной покорностью. Билась, стонала, кричала, плакала, пела, шептала... Абсолютно живое существо, слабое и опасное одновременно! Потрясающе, виртуозно, необыкновенно!
Мы слушали его в Камерном зале Дома музыки, куда мы с мужем очень любили ходить. Уютный маленький зал с хорошей акустикой — в нём всё звучало особенно волнующе и трогательно. Связь между музыкантом и слушателями возникала мгновенно, жила, пульсировала, искрила, трепетала. В Большом зале этого нет — он холоден, надменен и отстранён.
Бывали прекрасные концерты классической музыки в Атриуме Царицынского Хлебного дома, в Музыкальной гостиной Большого дворца, в Музыкальном павильоне. Не знаю, как сейчас.
~ ~ ~
 
Умберто Боччони, 1910 год.
Стихи рождаются в тебе
как дыхание.
То — парящее, лёгкое,
то — мучительно трудное.
Слова — как птицы…
Слетаются вдруг,
плавно опускаются на строки,
или вспархивают, ускользают,
не даются в руки.
Они — томительный вздох души,
тихий шёпот сердца
или ураган образов и смыслов,
что больше не могут таиться в теле —
и вырываются с болью… и облегчением.
Они — чистый поток жизни,
То, чего до тебя в мире не было —
твоё отражение, твоя правда, твоя суть.
~ ~ ~
   
Липпи, Боттичелли.
   
Леонардо.
   
Рафаэль.
   
Дюрер, Кранах-старший.
   
Пармиджанино.
Временами я совсем по-детски наивна и доверчива — несмотря на прожитые годы. В этом — моя слабость. И в этом же — сила. Быть может, красота и не спасёт мир. Но вот в чём я нисколько не сомневаюсь — так это в том, что тех, кто готов ей открыться, она непременно сделает лучше.
Настоящая красота не укладывается в лекала. Она всегда индивидуальна — и именно этим притягательна.
Посмотрите на прекрасные женские лица с портретов великих мастеров. От этих, в чём-то несовершенных, но при этом совершенно удивительных ликов невозможно отвести глаз — они завораживают и околдовывают.
Разве их можно сравнить с однообразной, штампованной анимешной красотой, которая подчас окружает нас сегодня?

Чистые женские лики, прекрасные, дивные лица
Смотрят из прошлого, жизни раздвинув границы.
Юности, нежности вашей мгновения чудесные
Кисть удержала, и вы не мелькнули безвестными.

Так же, как мы, вы любили, мечтали, грустили,
Хрупкими, робкими, вздорными, страстными были.
Годы безжалостны, и красота быстротечна,
Ваша пленительность будет свежа бесконечно.

Взгляд ваш потупленный, тихо головки склонённые,
Те, кто вас близко увидел, стоят потрясённые.
Вновь приходя, не дыша, замирают в блаженстве —
Прелесть таится в чарующем несовершенстве.
~ ~ ~

Памяти друга.
Мы не были особенно близки, даже в студенческие годы. Сложно найти двух настолько непохожих людей: «волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень».
Но он неожиданно позвонил мне, узнав о том, что не стало моего мужа. Сам к тому времени осиротевший, набирая мой номер, он просто повиновался импульсу: нужно помочь, поддержать...
И ведь действительно помог, хотя не совсем так, как ему виделось.
Поначалу я не выдерживала и брала отпуск на месяц-другой, чтобы снова вернуться. В сердцах удаляла нашу переписку. Однажды мы вдрызг разругались, что для меня абсолютно нехарактерно. Он жил на разрыв, был грешным и преданным, материально помогал совсем незнакомым людям. Общение с ним — таким нестандартным, порывистым, умным, интересным, часто категоричным, парадоксальным, невозможно патриотичным, мятежным, чувствующим, временами буйным — много мне дало. Наделило эмоциональной сдержанностью, научило находить взаимопонимание и строить гармоничные отношения с человеком, столь сильно от меня отличающимся. За это я ему бесконечно благодарна.
Я называла его попытки проникнуть на запретную территорию сталкерством, а он сравнивал наши разговоры с прогулкой по минному полю. Но я разглядела за его внешней необузданностью и резкостью добрую и нежную душу. И он принял то, что я избегаю длительных и бурных дискуссий, предпочитая лишь обозначить свою позицию. Когда он слишком увлекался, я по-дружески шутила: «Евгений, не говори красиво!» А он: «Общение с тобой для меня бесценно!»
Мы болтали обо всём: о жизни, людях, семейных сложностях, о родителях, бабушках, дедушках, детях и внуках, о прошлом и будущем. О музыке (у него был идеальный слух, чего у меня и близко нет), о кино, книгах, философии, религии, науке и образовании. О поэзии, живописи (сокрушался, что тут он хромает) и об очень-очень личном. Увы, больше этого не будет.
Он частенько повторял: «Сделаю, если не вымру». И вот… вымер…
Спасибо, Женя. Буду помнить.
~ ~ ~
      
В галерее Альбертина в Вене есть несколько работ Альбрехта Дюрера. Можно до бесконечности стоять около них, изумляться искусству рисунка, разглядывать изящные травинки-былинки, живые искорки света в настороженных глазах зайца, шерстинки на его тёплой спине и будто бы расширяющихся от дыхания боках.
Мне довелось увидеть его картины в мюнхенской Старой Пинакотеке и на большой выставке в Вене. Время было моё любимое — утреннее, народу немного, я была наедине с их утончённой красотой. Его «Автопортрет» почти живой! «Адам и Ева» очень естественны и прекрасны. Судьба диптиха была запутанной: он много кочевал по европейским дворцам и музеям, считался неприличным и даже был сослан в тайную комнату, а потом чудом спасся от уничтожения.
      
~ ~ ~

Я побывала в Нюрнберге, родном городе Дюрера.
   
Он — старинный и очень красивый. Он был почти разрушен во время Второй мировой: в одном так и не восстановленном до конца соборе я смотрела ужасающие кадры документальной хроники, на которых дымились развалины Нюрнберга и Ковентри — обоих, и это было страшно.
Подходишь к старому городу, и сразу перед тобой городские стены с башнями, спускаешься мимо Церкви Святого Лаврентия к реке, переходишь по мосту и идёшь дальше к Рыночной площади и Церкви Богоматери. Влево уходит улица Вайсгербергассе, на которой сплошь стоят дома в стиле фахверк, и здесь легко представляешь себя в средневековом Нюрнберге.
   
Поднимаешься вверх, и перед тобой Нюрнбергский замок. Его построили ещё в XI веке и позже постепенно расширяли.
В Церкви Святого Лаврентия меня поразили витражи, где каждый фрагмент — самостоятельная картина. Они необычайно красивы и тонки.
   
Пообедала в ресторанчике, который прильнул прямо к стене замка. Хорошо помню, что мне принесли вкуснейший венгерский гуляш, и порция была такой грандиозной, что я с трудом с ней справилась. Совсем рядом с замком жил Альбрехт Дюрер вместе с женой, матерью, учениками и подмастерьями, и сейчас в его доме — музей. А рядом прилёг заяц — ну как же как без него.
   
Был канун Рождества: над рыночной площадью плыл запах глинтвейна, на ярмарке искрились и сверкали праздничные украшения и сувениры. Ближе к вечеру народ заполонил площадь перед собором, все явно чего-то ждали. Я тоже осталась, и вскоре епископ со свитой вышел на балкон и обратился к людям, потом выступил церковный детский хор. Очень духоподъёмно!
 
Вы удивитесь, но я побывала на американской военной базе под Нюрнбергом. Дело было так. Одна из моих студенток вышла замуж за американского военного. Я навестила их и провела с ними пару дней. Попасть на базу оказалось на удивление легко: просто заполнили форму и указали паспортные данные. Меня провезли по территории, потом мы отобедали вместе с солдатами и офицерами (еда там обильная и очень вкусная), поболтали с ними. Было интересно.
~ ~ ~
         
Дело было в Мюнхене. Однажды, пронзительно ясным январским утром, мы с сыном вышли из отеля. Зима сковала город крепким морозом, заботливо и щедро укрыв его снегом. Было невероятно холодно. Морозный воздух пощипывал лицо. Снег звонко хрустел под ногами. Парк дремал под тяжестью огромных сугробов. На улице — ни души. Мы перебежками добрались до музея Василия Кандинского, и нас сразу же согрели яркие краски его картин.
Переходили из зала в зал, и отчётливо видели, как художник искал себя, примерял разные стили, дрейфовал от традиционности к языку цвета, потом — формы. Как он пробовал разные подходы и смешивал их в поисках наиболее выразительного сочетания. Всё это рассказали нам его картины. Такое глубокое, мистическое погружене в мир художника, в многозначность его красок и образов, где разнообразие бесконечно завораживает и приводит к абсолютному пониманию, случается не всегда. А может быть, тогда я просто поймала волну и почувствовала его тайну…
Так музыкой цвета, поэзией форм,
Обыденной жизни забыв быстротечность,
Художник и зритель ведут разговор,
Пытаясь постичь красоты бесконечность.
Почувствовав смысл сквозь призрачность снов,
Взмах кисти оставил загадку, сомнения.
Гармонией красок, оттенков, тонов
На холст перенёс мимолётность мгновения.
~ ~ ~
      
С печалью смотрела на фотографии наводнения в Валенсии и вспоминала. Отголоски трагедии со временем утихнут, а прекрасная, древняя и современная Валенсия останется стоять.
Основанная римлянами ещё до н. э., она переходила из рук в руки. В ней хозяйничали мавры и вестготы, правили Габсбурги и Бурбоны, мирно жили христиане, мусульмане и иудеи. Там хранится чаша, признанная католической церковью Священным Граалем.
Мы попали в Валенсию ненадолго и отправились не в старый город, а в Валенсию в стиле хай-тек — Город искусств и наук. Это прямо-таки космическое белоснежное чудо: Дворец искусств (он же оперный театр), Полусфера с кинотеатром IMAX, планетарием и театром лазерных постановок, крытая галерея и сад, интерактивный Музей науки и техники, потрясающий Океанографический парк.
В музее науки экспонаты можно и нужно приводить в действие. Полусфера в форме огромного глаза может моргать: раздвижная крыша двигается, как гигантское веко. Всё — совершенная фантастика, недаром здесь проходили съёмки сериала «Мир Дикого Запада».
      
Океанографический парк — крупнейший в Европе и один из самых больших в мире, с прудами и озёрами, где живут потрясающе красивые птицы, с павильонами, в которых воссозданы экосистемы: Средиземное море, Арктика, Тропики, Карибы. Гигантские аквариумы и подводные тоннели погружают тебя в морские глубины, и ты чувствуешь себя морским обитателем, резвящимся среди кораллов или льдов и разглядывающим диковинных соседей.
      
Наблюдаешь за морскими животными, причудливо пёстрыми рыбами, отстранёнными акулами с застывшим, недобрым взглядом, изящными, но опасно вооружёнными скатами, огромными зубастыми муренами и довольно подвижными морскими черепахами. Заворожённо следишь за парящими в воде мантами, лениво взмахивающими своими плавниками, словно крыльями.
Прямо рядом с тобой — грациозные, удивительно симпатичные, улыбчивые дельфины, громадные морские львы, моржи, белухи.
   
Конечно, проводятся шоу с дельфинами и морскими львами. Дельфины и люди летают и делают кульбиты, а сообразительные львы ловко решают арифметические задачи.
Захватывающе интересное место!
~ ~ ~
      
Декабрьские курьёзы.
По утрам, чистя зубы, я привычно смотрю в окно на расстилающееся передо мной поле, холмы и ветряки на горизонте. Сегодня заметила, что недавно вспаханное поле зазеленело. Похоже, озимые решили, что уже пришла весна.
Гуляю… Небо голубеет, травка зеленеет, солнышко блестит… Пернатый хищник, встретив грудью ветер и оседлав его порыв, парит, распластав крылья и почти застыв на месте, кося на меня настороженным глазом.
Виноградные кусты стоят нахохлившись, с поднятыми вверх крепко сжатыми узловатыми кулачками; из каждого торчит, как длинный указательный палец, обращённый в небо, одинокая погрустневшая веточка — так их обкорнали. Земля у корней вспахана, обрезанные ветки устало легли в междурядья…
Так и не могу решить, кто же этот хищник — сокол или ястреб. Сын утверждает, что сокол, но те соколы, с которыми я общалась на Соколином дворе в парке Коломенское, были покрупнее и помощнее. Картинки в интернете не развеяли моих сомнений, так что я по-прежнему в колебаниях. Возможно пустельга.
А какие-то ценители реликтов украсили забор у своего дома старинным умывальником. Смело!
~ ~ ~

Видела фотографии великолепных сугробов в Подмосковье. Красота! А у нас тут +3...+5, по ночам случаются лёгкие заморозки. Иногда дует злой, холодный ветер, набрасывается бесцеремонно и яростно — для нашей равнины это скорее правило, чем исключение.
На прогулке встретила гражданина в шапке-ушанке — довольно экзотично для здешних мест. Шагал бодро с женой по дорожке среди виноградников, останавливаясь, чтобы рассмотреть листочки-орешки-ягодки. Иногда попадаются такие по-детски любознательные парочки, глядящие на мир широко раскрытыми глазами и всегда готовые с живостью удивляться окружающим чудесам. Сама такая. Спрашивают, например: «Можно ли есть эти орешки? — Можно, но лучше не надо». Или: «А эту воду из источника пить можно? — Нет, нельзя, тут табличка».
Забавно, но какой-то шутник стёр первую букву в надписи Kein Trinkwasser (Не питьевая вода) и теперь путешественники останавливаются в недоумении: пить или не пить? Похоже, местные власти всё же немного перестраховываются, считая, что цивилизация наложила свою безжалостно когтистую лапу на подземный источник. Ведь вокруг — виноградники, и сомнительно, что в воде есть что-то опасное. Хотя, может, как раз их близость и настораживает — их ведь, наверное, угощают удобрениями. Как знать?
~ ~ ~
      
«Иногда нужно выйти на прогулку, чтобы понять, как тебе повезло» — недавно изрёк сын. Но, конечно, во всем есть свои плюсы и минусы, и снежное Рождество для моей души приятнее. А здесь внезапно расцвёл неопознанный кустарник, покрывшись маленькими нежными снежинками, попадаются цветочки, райские яблочки, «античные» статуи в легкомысленных нарядах и стада рождественских оленей.    
~ ~ ~
 
Второклассники готовят театральную постановку к Рождеству. Роли распределены, все увлечённо репетируют. Внуку досталась роль Иосифа — наверное, потому что он любит пространно порассуждать о вечном. Примерная, дисциплинированная и красивая Маргарета, конечно, будет Девой Марией. А шустрая и немножко вздорная Мария — злой крестьянкой, не пустившей Святое Семейство на ночлег. Второму «А» в полном составе поручены почётные роли овец.
Ребёнок без конца тренируется и просит родителей ему подыгрывать. Руководит мамой: «А ты вот так сюда закручиваешься», имея в виду: «Возьми меня под руку». Пока остаётся загадкой, почему он в задумчивости бродит по дому с подушкой, засунутой под рубашку. То ли Иосифу для солидности необходим животик, и внук входит в образ, то ли он изображает беременную Деву Марию. Поживём — увидим.
~ ~ ~
 
Наконец-то позади четыре недели, прошедшие под давлением Рождественского календаря. Для нашего эмоционального и впечатлительного ребёнка это, как всегда, — серьёзное испытание: каждое утро он первым делом сбегает вниз за очередным мешочком с подарком, а потом ощупывает остальные, пытаясь догадаться, что ждёт его завтра. Да, те, кто это придумал, явно не были слишком сведущи в детской психологии — дофамин-то куда девать? А уж в самый канун праздника — дитя и вовсе весь день не в себе.
~ ~ ~
 
Это Арсений Яковлев. У него удивительный голос, сродни тем, что были у оперных певцов прошлого, с глубоким, объёмным и каким-то несегодняшним звучанием. Если ему посчастливится не растерять свой талант, сохранить и отшлифовать голос, его ждёт большое будущее. Конечно, если у оперы есть будущее, и она всё-таки найдёт такой новый современный режиссёрский язык, который будет уважать и бережно сохранять редкое и настоящее вокальное мастерство. А режиссёры не будут «пытать» исполнителя, принуждая его исполнять лирическую арию и одновременно сохранять равновесие, свисая с декораций вниз головой. Или брутально бросать соперника через плечо, ведя свою партию в драматическом дуэте. Во что же она превратится, если не в «мелодичный» рёв нашего доисторического предка?
~ ~ ~
   
Как-то вместе с одной из коллег мы отправились в Оксфорд. Путешествие на поезде из Лондона с пересадками оказалось не для слабонервных. В Англии железнодорожная система страшно запутанна (как и лондонское метро с его сложной паутиной линий и бесконечными, невообразимо длинными переходами). Чтобы туристы совсем не потерялись и не впали в прострацию, на вокзале Ватерлоо, например, есть стойки, где добрые люди подробно объясняют, как добраться из точки А в точку Б, размечая маршрут и пересадки прямо на вашей карте.
Англичане не слишком заморачиваются с реконструкцией железнодорожных станций, и многие из них не менялись с незапамятных времён. Часто, чтобы перебраться с одной платформы на другую, спеша к нужному поезду на пересадочной станции, рысью несёшься по ступеням, на ходу расспрашивая редких встречных служителей. Тот ещё марафон! Да и двери в винтажных вагонах нужно открывать вручную. Если не успеешь, то ждать тебе следующего поезда до скончания века, и тогда ехать уже не имеет смысла, так как доберёшься поздновато, чтобы осмотреть всё, что задумал.
У нас было всего несколько минут, информационных табло поблизости не наблюдалось, и мы просто чудом отыскали нужную платформу и успели-таки в последний миг заскочить в вагон, отправляющийся в Оксфорд.
Кстати, стоимость ж/д билетов в Англии меняется в течение суток: днём, поздним вечером, в выходные и праздники ездить дешевле, чем в утренние и вечерние часы пик. То же самое и в метро. А вот такси поздним вечером и ночью — дороже.
Особая песня — английские очереди. Однажды я стояла в кассу на маленькой железнодорожной станции и решила на минутку отойти к стоящему буквально в двух метрах банкомату. Когда я попыталась вернуться на прежнее место, меня не поняли. В метро, в час пик, по московской привычке втискиваться в вагон совместными усилиями, я коснулась идущего впереди гражданина. Он смерил меня таким взглядом, что мне захотелось провалиться сквозь землю. В общем — «со своим уставом в чужой монастырь...»
   
Оксфорд выглядит так, словно его перенесли в нашу жизнь через века, со старинными улочками и великолепными колледжами, хранящими мудрость многих и многих поколений. В то время был очень популярен юный принц Уильям, и его задумчивое, симпатичное лицо, обрамлённое густыми светлыми волосами, преследовало нас повсюду. Город прекрасен и напоён особой атмосферой. В университете без малого сорока колледжей, и уже в начале XI века там учились студенты.
   
Ласкают слух обрывки разговоров на великолепном оксфордском наречии. Заглянув в дверь одного из студенческих общежитий, мы поразились, как же там стёрты ступени: по центру образовались ямки глубиной сантиметров в пять.
   
Особенно уютным и зелёным Оксфорд делают парки, сады и Темза. На окраине мы набрели на чудный Ботанический сад, приютившийся в пойме, в окружении лугов, ручьёв и безмятежно пасущихся лошадей. Надо сказать, в Англии лошади часто гуляют в «пальто» приятных расцветок, поэтому в дождливом пейзаже они смотрятся совершенно органично и потрясающе элегантно.
В саду мы, вдыхая аромат заморских цветов, с наслаждением упали на скамейку. Я так расслабилась, что оставила на ней свой фотоаппарат и спохватилась только на выходе. И тут я увидела, как по дорожке к нам бегут две запыхавшиеся бабульки с моим фотоаппаратом. Восхищению и благодарности не было предела!
   
Пообедать туристу, не обременённому деньгами, в Англии нелегко: либо очень дорого, либо слишком, хм... своеобразно. Мы нашли студенческое кафе в здании университетской церкви (по-английски оригинально), где всё оказалось... вегетарианским. Пришлось удовольствоваться морковными котлетами, которые на вкус оказались гораздо лучше, чем на вид.
Потом мы выдержали обратный марафон на пересадочной станции: цейтнот, бег с препятствиями, сражение с тугими ручками вагонных дверей. Несказанное облегчение пришло, когда пассажиры вагона, мирно ехавшие издалека, подтвердили, что поезд идёт-таки в Лондон.
~ ~ ~
   
Читала о выборах в Палату общин Великобритании и вспоминала, как однажды я побывала в парламенте. Это оказалось на удивление легко: нужно было просто немного постоять в очереди. Кстати, она совсем небольшая, если прийти пораньше утром. Проходишь через контроль — и вот ты в святая святых. Здание величественное снаружи и впечатляющее внутри. Прошла по коридору, служитель вежливо указал на красивую мраморную лестницу: на балкон Палаты лордов — сюда. Тогда лорды даже не защищались стеклом от публики. Посидела немного, понаблюдала, послушала, о чём заседают. Так необычно: сидишь в двадцати метрах от лордов, и никому до этого дела нет. Важные такие ребята, лорд-канцлер восседает на своей подушке, набитой конским волосом, — руководит. При облачении, как положено, величественный. Бархат кругом, дерево, люстры, витражи на окнах. Приобщилась и по другой лестнице, уже более узкой, поднялась к Палате общин. Там убранство попроще. Шли жаркие дебаты: депутаты вёли себя эмоционально, энергично, многие размахивали руками и говорили на повышенных тонах. Обсуждали проблемы образования в глубинке. Кстати, там было стекло для защиты избранников народа от любопытствующего народа.
   
Спустилась, присела на скамейку у окна, позвонила мужу, поделилась впечатлениями и вышла на волю. Вот так всё просто.
Читала, что сейчас мер контроля и безопасности стало больше и лучше бронировать визит заранее.
~ ~ ~
         
Деревья и кусты нахохлились и опушились, припудренные инеем… Трава тихо дремлет в тумане. Всё затихло… замерло… ждёт…
Ну а вечером — взрыв творческой фантазии и вариации светового оленьего «Рондо капричиозо»!
   
Любовь к этой прекрасной музыке Сен-Санса передалась мне от папы. Слова «Интродукция и рондо каприччиозо Сен-Санса» казались мне загадочными и завораживали. Так же, как и сама музыка: красивая, живая, капризная, непостоянная, удивительная. Она всегда возвращает меня в детство и вызывает тёплую ностальгию.
Её иногда исполняет Юношеский симфонический оркестр под управлением Юрия Башмета. Нам приходилось бывать на концертах Башмета и слушать тёплое звучание и глубокое бархатное «ворчание» его редкого альта работы Гварнери XVIII века. А муж однажды даже курил с ним вместе в перерыве на лестнице Малого зала консерватории. Мне он всегда напоминает мятежного Паганини своим внешним обликом и порывистостью.
~ ~ ~
Вот уже третий день живём, как ёжики в тумане: изморозь окутала всё вокруг, и колдует, превращая мир в сказку. Сосны одеты в ледяные латы, ёлочки совсем побелели так, что зелёные иголки уже невозможно разглядеть.

             
Кедры бессильно уронили тяжёлые лапы, а кусты превратились в колючие белоснежные кораллы. Крупные листья украшены кружевной каймой, а ягоды стали и хрустальными. То, что кажется снегом, на самом деле — диковинные длинные ледяные кристаллы.
       
Всё это выглядит не совсем так, как в родных краях, но необыкновенно красиво! Чуть другая, не слишком пушистая, но утончённо изящная ледяная сказка.
~ ~ ~
 
В первый день нового года, в Золотом зале Венской филармонии, проходит Праздничный Новогодний концерт Венского филармонического оркестра. Он транслируется по всему миру, и в нём всегда звучат вальсы Штрауса — эти красивые, стремительные, увлекающие своим ритмичным вихрем, закручивающиеся в головокружительные спирали мелодий.
С вальсами у меня связано одно из тёплых воспоминаний отрочества. В далёкие 60-е годы мы с родителями и младшей сестрой путешествовали по Крыму на нашей старой, доброй и надёжной «лошадке» — машине марки «Победа». Мы ненадолго остановились в Ялте, и я отпросилась прогуляться по набережной.
Долго шла, наслаждаясь солоновато-свежим морским воздухом, пропитанным пряными ароматами неведомых цветов, пока не добралась до городского парка. Там я задержалась, увидев, как на эстраде готовился к выступлению небольшой оркестр. Народ потихоньку подходил, собирался в группы, струился, перетекал по площадке в ожидании танцевального вечера. Это было одно из любимых развлечений молодых и не очень людей того времени, ещё не знавшего современных ритмов, дискотек и ночных клубов.
С первыми звуками вальса «На прекрасном голубом Дунае» пары начали кружиться, а я, словно заворожённая, наблюдала за их плавным скольжением. Тогда все танцевали очень даже неплохо. Один вальс сменял другой, музыканты были в ударе, пары менялись, сладкий, дурманящий вечерний воздух кружил голову, и я всё смотрела и смотрела, не в силах уйти.
Спохватилась только тогда, когда начало темнеть. А ночь там спускается почти мгновенно! Я бегом кинулась обратно и добралась до родителей уже совсем в потёмках. Увидев их тревожные лица, тут же покаялась и рассказала о вальсах. Они сами любили хорошую музыку и прекрасно танцевали и сразу же меня поняли и простили.
~ ~ ~
 
Хозяйственные и практичные австрийцы, после рождественских и новогодних праздников, собирают старые ёлки и отправляют… Куда бы вы думали?
В зоопарк! В самом главном австрийском зоопарке Шёнбрунн их нарезают, и получившийся вкуснейший и полезнейший салатик с удовольствием съедают слоны. Заодно кое-что перепадает оленям и козам. Экологично, гармонично, терапевтично!
~ ~ ~
   
От крохотной, невзрачной станции Кембридж, где на столике у окна лежали старые книги — бери не хочу, — до первой городской улицы пришлось идти минут 20. Потом ещё немного — и, наконец, вот он, старинный университетский город. Всё выглядело в точности так, как помнилось по фильмам и книгам.
Свернула в сторону от главной улицы и прошла симпатичной улочкой к реке Кэм — узенькой, извилистой и очаровательной. Сразу захотелось присесть на зелёной полянке — отдыхаю, наблюдаю, как под деревянным Математическим мостом проплывают лодки… тишина, пастораль, мягкое тепло июньского дня… Мне вспомнился один из романов Элизабет Джордж об инспекторе Линли, потому что как раз по этим местам по утрам совершала пробежки героиня.
   
Кстати, о летней погоде. Однажды, уходя из дома, я привычно взглянула на небо и отложила в сторону зонтик. Моя хозяйка, заметив это, предупредила: «Мы здесь без зонта никуда не выходим. На острове живём, всё может измениться в одно мгновение».
После «посиделок» я вернулась на главную улицу. Иду… Огромные лужайки, окаймлённые красивейшими зданиями! Самый впечатляющий — Королевский колледж.  Его Капелла с великолепным веерным сводчатым потолком, потрясающей красоты витражами и уникальной акустикой — восторг! Не жалко было потраченных денег. Вход — платный.
   
Хор Капеллы — один из лучших в мире и именно здесь брал своё «невозможное верхнее ля второй октавы» герой романа Дины Рубиной «Русская канарейка».
Иду дальше… очень особенная круглая маленькая церковь XII века... книжный магазин — купила парочку книжек…
    
В некоторые колледжи можно свободно войти, что я и сделала. Перешла Кэм недалеко от Моста Вздохов и уселась на скамеечке: студенты и преподаватели нежились на заботливо ухоженной лужайке, а бдительный полицейский строго следил за тем, чтобы рядом не улеглись туристы.
   
Город делают неповторимым детали: изящные решётки с прихотливым узором, узнаваемые деревянные скамейки, прогулочные лодки с кормчими, отталкивающимися от дна шестом, люди, жизнь…
Университет возник в 1209 году, тогда группа учёных покинула Оксфорд после ссоры с местными жителями и осела в спокойном, тихом Кембридже. Тут учились и работали Ньютон, Максвелл, Кельвин, Дирак, Резерфорд. Он огромен: 31 колледж, более 150 кафедр, факультетов, школ и академических институтов, охватывающих все мыслимые науки и искусства. Побродить по его древним мостовым, ступить на истёртые временем ступени и подышать напоённым мыслью воздухом было духоподъёмно!
~ ~ ~
 
Гравюра из японской коллекции моего сына — Кацусика Хокусай,1820 год.
Одна из моих любимых оперных певиц — Мария Каллас. Её голос не был абсолютно совершенен, но он был особенным и способным передавать такой поток чувств, что зрители, слушая её, плакали. Увы, сейчас мастерство оперного пения во многом утеряно. Сегодняшние ритмы и мода не дают голосам оперных певцов развиваться и созревать постепенно, бережно и естественно. Поэтому таких мягких тембров и такого безукоризненного, мастерства, как у великих исполнителей прошлого, в наше время не сыщешь.
Но мне довелось испытать божественные ощущения от красоты звучания голоса и бьющихся в нём эмоций — несколько раз в Москве и однажды в Вене. Эти мгновения, когда внезапно останавливалось дыхание и из глаз струились слёзы, хранятся в памяти. Я вижу полутёмную глубину зала, своё кресло (удивительно, что сохранилось даже ощущение пространства, и каждый раз я возвращаюсь именно в ту точку внутри, где я находилась тогда), одинокий артист, мягко удерживаемый на сцене лучом света, и неземные звуки, плывущие в притихшем зале…
…Такое испытать даётся нам нечасто,
Но, если довелось, мы жили не напрасно.
Минуты упоения нам приносят вновь
Природа, музыка, полотна и любовь…
~ ~ ~
   
Шла к озеру и встретила хмурого, неприветливого лебедя. Странная птица одиноко застыла в задумчивости на поле. А когда я подошла поближе с ней познакомиться, она тотчас же поднялась, неприятно изогнулась и зашипела, злобно кося на меня взглядом исподлобья. Куда только девалась её великолепная, гордая осанка? Ну что с неё взять — невоспитанная, дикая птица. Хотя, скорее всего, она обо мне подумала приблизительно то же самое. Культурный диссонанс.
А озеро укрыто дымкой покоя, мечтает о чем-то своём, озёрном… Тихо. Прохладно...
Захотелось яхту мечты по сходной цене.
   
~ ~ ~
 
«Весна», Боттичелли, 1482 год.
Вчера проснулась утром, взглянула на солнечный луч, пробравшийся в спальню, на прозрачно голубое небо, и внезапно… забыла о зиме. На сердце потеплело, и вдруг вырвались наружу

Несвоевременные стихи

Откуда снова это изумление?
Смятенных чувств знакомое томление.
А это просто просыпается она —
Шальная, юная, прекрасная весна.

Кошачьи лапки вербы в лоне света,
Застенчивая прелесть первоцвета.
Набухшие, взъерошенные почки,
Ладони солнцу протянувшие листочки.

Росой умытые прохладные рассветы,
И обещание солнечного лета.
Тут в робком ветерке трепещут тени,
Туманит мысли сладкий дух сирени.

Вот ландышей жемчужные головки
И бабочек роскошные обновки,
Загадочные танцы мотыльков,
Пушистые ресницы васильков.

Шуршанье суетящихся букашек,
И крошечные солнышки ромашек.
Ворчливое жужжание жуков,
Парящие лампадки светляков.

Кузнечиков скрипучие свирели,
Влюблённых соловьёв лихие трели.
Среди травинок — солнечные блики
И капли спелой алой земляники.

Небесно-нежных незабудок бирюза,
Их удивлённые, раскрытые глаза.
Я с детства безотчётно их люблю,
Их скромность милую сама себе дарю.

Осталось позади зимы ненастье,
Вновь жизнь и тихий шелест счастья…
~ ~ ~
 
«Крещение Христа», Леонардо да Винчи,1475 год.
Иоанн Креститель жил в пустыне, довольствовался малым, носил власяницу, питался саранчой и диким мёдом и совершал омовения, которые тогда были приняты у иудеев. Он начал крестить людей в реке Иордан, призывая к покаянию и духовному очищению, когда к нему в числе других пришёл Христос.
В православии освящение Крещенской воды в храмах имеет огромное значение, а у католиков всё иначе. Нет, конечно, освящённую воду они используют при крещении, благословении верующих и освящении предметов и домов. Чаша с водой стоит при входе в храм, чтобы люди могли, обмакнув в неё пальцы, осенить себя крестным знамением и настроиться на молитву. Но это Пасхальная вода, и её освящают в Великую субботу.
Да, обряды различны, но суть одна — чистота в душе и свет в сердце!
~ ~ ~
      
Ах, как я люблю работы Боттичелли! Если бы было можно, я бы долго не выходила из зала в галерее Уффици, где собрана самая большая коллекция его картин. Бесконечно разглядывала бы тончайшие детали и любовалась прелестным лицом его музы — Симонетты Веспуччи. Она умерла совсем молодой, но её ясные и чистые серо-голубые глаза смотрят на нас и через 500 лет. Возможно, точно так же она смотрела на художника, который, несомненно, был ею очарован. Иначе как бы ему удавалось создавать такие поразительные образы?
Правда, точно не известно, позировала ли она Боттичелли на самом деле — некоторые картины написаны уже после её смерти. Романтическая легенда о художнике и музе, наверняка, далека от правды — но она так поэтична, что хочется в неё верить.
Выпуклый лоб, совсем не идеальный нос, немного упрямый подбородок, редкой красоты пшеничные волосы… Как же она хороша! Выглядит нежной и утончённой, но при этом — сильной и независимой. В сериале «Медичи» её доводит до чахотки вздорный и ревнивый муж, заточив в сырое подземелье, — но это, конечно, фантазии.
Её лицо угадывается не только в самых знаменитых картинах — «Рождение Венеры», «Весна» и «Венера и Марс» — но и во многих других, в том числе религиозных.
Боттичелли был мечтателем: не думал о богатстве, не свил гнезда, не вырастил птенцов — и был счастлив тем, что умел писать Красоту. Он завещал похоронить себя рядом с Симонеттой — так и случилось.
Его картины нежны, воздушны, прозрачны, детали прописаны с удивительным изяществом. Наверное, это оттого, что он писал темперой, а не маслом. Они ошеломляют, притягивают и отогревают сердце — так и хочется коснуться их рукой, обвести пальцем мягкий абрис лица, плавные контуры фигуры, завитки летящих по ветру волос… почувствовать ту восторженную теплоту, которую мастер оставил на дереве или холсте.
    
   
Кроме Уффици мне посчастливилось увидеть работы Боттичелли ещё и в Лондонской национальной галерее, Лувре, Эрмитаже, в Пушкинском, в Москве. Репродукции передают их скрытую внутреннюю бесконечность лишь отчасти — но всё же передают.
~ ~ ~
Харвич — милый, аккуратноый и уютный приморский английский городок. Он стоит рядом с крупным портом, и мы с мужем побывали там во время нашего последнего круиза. Сошли на берег, и нас сразу же встретила группа жизнерадостных пенсионеров в нарядах XVII века.
Красный двухэтажный автобус без дверей (наверное, чтобы легче было запрыгнуть на ходу) привёз нас в соседний городок Дувркорт, а оттуда мы пешком вдоль берега прогулялись до Харвича. Вдоль пляжа стояли совсем простенькие разноцветные сараюшки. Наверное, в них что-то хранят и переодеваются перед тем, как окунуться в неприветливые серые воды Северного моря, совсем не похожего на ласковые и тёплые южные моря.
      
На окраине городка стоит устрашающе-мощный Форт, который построили для защиты порта от Наполеона. А потом вдруг — маленький, почти игрушечный маяк.  Я подошла спросить, нельзя ли осмотреть его внутри. Смотритель ответил: конечно, да, но у меня с собой не оказалось мелочи, и он, махнув рукой, повёл меня бесплатно.
Рассказывал исторические байки, показывал сверкающее натёртой медью оборудование и костюмы, проводил по головокружительно крутой винтовой лестнице вверх, объяснил, как смотритель маяка подавал сигналы лоцманам, без помощи которых в этих краях невозможно было завести корабль в порт. Было очень и очень увлекательно. А муж что-то фотографировал и всё пропустил.
Именно в Харвиче по легенде построили знаменитый корабль «Мэйфлауэр», на котором пилигримы 400 лет назад отправились из Плимута в Новую Англию.
   
А на главной улице нас уже поджидали те самые пенсионеры и сразу же зазвали в мэрию. Всё рассказали и показали: мэрские регалии, старинные книги, документы. Дяденька-смотритель всё удивлялся, откуда я так знаю английский — им всегда приятно, когда люди неплохо говорят на их языке. Я объяснила, что я на пенсии, но раньше преподавала, и он вдруг начал с жаром убеждать меня, что я обязательно должна снова вернуться. Пришлось пообещать, чтобы он успокоился.
Когда мы спускались вниз, к нам подскочила шустрая старушенция: «А вы ещё не были в тюрьме?» — «Нет», — говорим, — «не были». «Ну давайте, я вам покажу», — и тут же повела нас в камеру, где заключённые раньше дожидались суда. Показала в окно, где располагалось основное здание тюрьмы, рассказала, как заключённых приводили в мэрию через мрачный подземный ход. Со «страшными» глазами она живописала муки бедняг-заключённых и демонстрировала надписи, которые страдальцы оставляли на стенах. При этом она время от времени бодренько с улыбкой восклицала: «Это было в тысяча … году, а может быть и в тысяча … году, я точно не помню».
Надо сказать, что в Англии пенсионеры очень часто работают волонтёрами в местных музеях, магазинах секонд-хэнд и благотворительных организациях. Это радует старичков и приносит пользу остальным.
Пешком вернулись к автобусу, который нас уже дожидался. Настроение было чудесным, тучи разбежались, вовсю сияло солнышко, а мы были очарованы доброжелательностью, которой согрели нас местные жители.
~ ~ ~

У нас здесь уже окончательно проснулась весна и рассыпала среди травы трогательные маргаритки. На днях было +16. А вообще, здесь в феврале бывает и 20. В этом году ни разу не выпал снег — мне приходилось видеть только редкие порхающие снежинки. Да ещё случилась предновогодняя сказка, когда всё вокруг украсили кружева инея и превратили наш посёлок в ледяное царство. Вот и вся зима!
       
В полях что-то вовсю зеленеет, цветы на клумбах так и не заснули зимой и теперь с удовольствием нежатся в тепле.
Вчера наблюдала что-то совершенно невозможное. Какой-то гражданин с отрешённым лицом и рюкзаком за плечами перешёл железнодорожные пути в неположенном месте. Здесь это абсолютный нонсенс! Я частенько обуздываю свои порывы рвануть напрямик через рельсы и сразу оказаться там, где нужно. Ну так неохота делать лишний крюк! Но, сжав волю в кулак, я законопослушно шагаю до железнодорожного переезда, а потом обратно.
Но как-то во время прогулки я совершила неожиданное. Шла себе по дорожке в расслабленном состоянии, витая в облаках, когда приблизилась к переезду. В тот самый момент, когда я уже вплотную подошла к рельсам, загорелся красный свет. Бросив взгляд на показавшийся вдалеке поезд, после микросекундного колебания я всё же ступила на рельсы и перешла нашу узкую одноколейку — всего пару шагов, меньше полутора метров, хотя спешить мне было совершенно некуда. И что вы думаете? Машинист, проезжая мимо, возмущённо погудел мне в спину. Стало стыдно. Вот ведь как наше неистребимое национальное желание поплавать под табличкой «Купаться запрещено» выпрыгнуло, подхватило меня и понесло. И ведь вроде это совсем не про меня, а поди ж ты.
~ ~ ~
 
Ну вот, рано я обрадовалась, вообразив, что зима истаяла, истекла ручейками, и вновь запахло новой жизнью. Нет — она лишь затаилась, спряталась и только ждала момента, чтобы неожиданно выскочить, хищно вцепиться холодными когтями, искусать лицо ледяным ветром, истерзать одежду. Коварная, она ночами набрасывается на сонные маргаритки и розы, которые, как и я, поспешили поверить в тепло, раскрылись, распушились, протянув солнцу свои робкие лепестки. Бедняги... Теперь они, дрожа, сжались от холода, бессильно сгорбились и уронили поблёкшие головки. Весна где-то заблудилась…
~ ~ ~

В последнее время греческий остров Санторини частенько трясёт. Читаю об этом и вспомнаю, что приключилось с нами в Греции.
Это был интереснейший автобусный тур, мы исколесили всю страну и потом ещё на недельку задержались у моря, на Халкидиках. У нас был совершенно потрясающий и артистичный экскурсовод Пётр!
Однажды мы заехали в древний монастырь в горах — необыкновенно живописный, мягко сливающийся с зеленью, растворяющийся в чистейшем воздухе, пахнущем хвоей. Горы, старинные храмы, какая-то призрачная нереальность — всё это вселяло покой, умиротворение и настраивало на размышления о вечном.
      
Монастырь был мужской, и в главный храм женщинам заходить не полагалось (безобразие!). Мы расположились на открытой террасе, стоящей на сваях под раскидистым старым деревом. Сидели на скамеечках, отдыхали в лирически-мистическом настрое… И вдруг земля порывисто вздохнула, и скамейка, на которой я сидела, резко вздыбилась. Противоположный край террасы ухнул вниз, и те, кто не успел за что-то уцепиться, посыпались и покатились туда же. Не успели мы как следует испугаться — снова тишина, и покой. Светопреставления не случилось, никто, к счастью, не покалечился. По моим ощущениям, наклон был градусов 30.
Позже муж рассказал мне о том, что произошло в храме. Там была древняя чудотворная икона, и тамошний монах сказал, что она не подпускает к себе людей с нечистыми помыслами. К иконе двинулся один гражданин — коротко стриженный крепыш с увесистой золотой цепочкой на просторной, волосатой груди. И в тот самый момент, когда он остановился перед иконой, массивные каменные плиты пола мгновенно ушли из-под ног и он рухнул на пол. Когда народ оправился от потрясения, тот повернулся — на месте его откормленной физиономии белела маска абсолютного, воплощённого ужаса и полнейшей опустошённости. В такие моменты хочется воскликнуть: «Есть Бог на свете!» Монах потом сказал: «Пустяки, толчок был всего-то балла четыре».
На Эоловой горе наш неподражаемый Пётр показывает, какой там неистовый ветер и как в его объятиях трепетали струны арфы.
~ ~ ~
   
На прогулках попадаются пернатые-мохнатые. А вот мой знакомый пернатый хищник что-то давно не появлялся на подоконнике. Наверное, забыл меня, непостоянный.
   
Народ копошится на виноградниках, пыхтят, снуют туда-сюда миниатюрные трактора, cуетятся электрические грузовички. Горные склоны, под которыми укрылись виноградники, очищают от сухих деревьев. На стволы надели весёленькие манжеты, наверное, защитили от истомлённых зимней диетой грызунов и зайцев. Зайцы частенько перебегают мне дорогу, но их почти нереально сфотографировать —  шустрые, осторожные зверюги, размером с упитанную таксу, только ножищи длинные, мощные, и уши торчком. Здесь они не переодеваются в зимние тёплые пушистые шубки. А и правда, зачем? Говорят, зайцы-русаки могут бегать почти так же быстро, как гепарды, да ещё и петляют, разбойники.
      
Между виноградниками поставили шикарную кормушку для косуль, рядом притулились ульи в силе тяп-ляп. А как вы думаете, для чего эта каменная горка? Для того, чтобы ящерицы и другие мелкие создания могли понежиться на тёплых камушках!
   
Здесь строят мосты, покрытые растительностью — по ним разная живность может перебираться через дороги. А ещё вдоль дорог иногда встречаются невысокие ограждения. Они для того, чтобы лягушки не выскакивали на дорогу во время миграции и не погибали в неравной схватке с автомобилями. Вы спросите: а что же делать бедным лягушкам, если им страшно хочется на другую сторону? Их собирают и переносят заботливые люди. Я недавно прочитала, что ради жаб и лягушек в Англии на полтора месяца перекрыли дорогу, чтобы они свободно добрались к месту размножения. Вот так-то.
~ ~ ~
 
Никак не получается уговорить зайцев позировать. В последний раз несговорчивый зверь скрылся вот в этом великолепии, расцветшем на горе земли рядом со строящимся домом на самом краю поля. Всё-таки, насколько природа — умелый, изобретательный и вдохновенный ландшафтный дизайнер! Её мудрость, чуткость и завораживающий союз гармонии и естественной небрежности — поражают и чаруют. Эдакий зелёный Везувий — с полевым осотом, выбирающимся из жерла, цепляясь когтистыми лапами, стекающим языками лавы по склону и украшенный рассыпающимися искрами-бусинами ожерелья восхитительно безумных алых маков. Понимаю зайца…
      
Посмотрите на этих ушастых красавцев — так их видят художник, фотограф и натуралист: первый рисует ощущение, второй ловит момент, а третий исследует естество.
Можно бесконечно смотреть на дюреровского зайца, разглядывать живые искорки света в настороженных глазах, шерстинки на его тёплой спине. Заяц в поле напряжён и готов в любой момент дать стрекача. А совместный обед братца-зайца и братца-кролика не оставляет сомнений в том, кто здесь старший брат.
~ ~ ~
 
Вспомнилось, как однажды, летним днём, когда московский асфальт плавился от жары, а раскалённый воздух превращал щёки в помидоры, мы с мужем перебежками возвращались домой. Упали на скамеечку в тополиной тени — немного отдышаться. На соседней сидела пожилая дама: приятное, доброжелательное лицо, внимательные, умные глаза. Несколько минут мы приглядывались друг к другу, а потом завели незатейливый разговор о погоде. Слово за слово — и беседа перетекла в воспоминания о путешествиях.
Она рассказывала, как в далёкие советские времена чудом поехала в круиз: из Ленинграда в Одессу. 21 день. Море. Берег. Лайнер. Страны и города, о которых простая служащая министерства раньше и помыслить не могла. Когда на работе предложили этот круиз, глаза у неё загорелись и дыхание перехватило — вот оно! Но, услышав, какую сумму нужно выложить, она погрустнела: это были все их с мамой сбережения. Вечером, вздыхая, она рассказала историю маме, посетовав: так жаль отказываться, но уж слишком большие деньги, отдашь — а жить-то дальше как? А та вдруг: «Знаешь, поезжай. Потом разберёмся. Как-нибудь справимся».
И она поехала, и ни разу в жизни не пожалела. Теперь, одинокими, бессонными ночами, она вспоминает ту сказку, которую подарили ей судьба и мудрая мама.
Иногда нужно решиться на что-то невозможное и запретное, чтобы потом было о чём с теплотой вспоминать долгими ночами.
~ ~ ~
    
Иерусалим… Святая земля. Древняя, многое повидавшая и пережившая. Побывав здесь, ощущаешь библейскую историю иначе, чем прежде. Панорама Иерусалима необыкновенна и величественна: Гора Сион, суровые скалы, белый Старый город, Масличная гора, между ними зеленеет долина, течёт Кедрон, растут древние оливы Гефсиманского сада. На горизонте — синие Иорданские горы, а под ними — Мёртвое море. Говорят, что есть деревья, которым больше двух тысяч лет, и, может быть, они росли ещё до Иисуса Христа.
Увы, огромное число паломников и туристов мешает сосредоточиться и раствориться в духовных переживаниях. Сейчас там очень не хватает уединения, тишины и покоя.
    
Стена Плача… Автобусы с туристами… Люди в состоянии религиозной экзальтации… Мальчики налево, девочки направо… Нашла расщелину повыше между камнями, воткнула в неё записку…
Поднимаемся вверх по Виа Долороза… Трудно представить, как Христос шёл по ней на Голгофу, неся на спине тяжёлый крест. Сейчас она с обеих сторон окружена лавками, всюду шум, толкотня, торговля…
      
В Храме Гроба Господня люди, люди… Чтобы подойти к Гробу, нужно долго стоять в очереди… Но сзади есть крошечная коптская часовня, где открыта часть камня...  Вошла, поставила свечи, преклонила колени, прикоснулась к нему головой, поговорила с ним… Суровый коптский монах постучал по моей спине, чтобы я долго не задерживалась. Не послушалась и пробыла столько, сколько мне было нужно…
Сама Голгофа — внутри храма, и к ней ведёт лестница: скала в самом центре, алтарь, мозаика, иконы, лампады, свечи...
Честно говоря, очень сложно было прислушаться к себе. Только позже, когда я уже вышла из храма, остановилась на площади и, глядя на древние камни, смогла отрешиться от окружающей суеты, вдруг потекли слёзы…
   
Вечером быстро стемнело, мы шли по тесным улочкам с подсвеченными домами и оказались у Гроба Давида. Там были молящиеся… их одежды и религиозные хороводы были непонятны и загадочны… Они не обращали на нас никакого внимания. Привыкли. Ведь они всё ещё там, в многотысячелетней Моисеевой давности…
В жизни бывали разные времена: много пережито, обдумано, прочитано, принято, отвергнуто — я всё ещё в пути. Думаю, что всё определяет внутреннее состояние человека. Храмы, иконы, каноны — всё это то, что помогает обратиться внутрь себя и обрести гармонию. Поняла, что для меня органичнее — Бог в душе.
~ ~ ~
 
Распята…
Истекаю
Жизнью…
Грудь смята…
Боль — до дна…
И сердце — пепел.…
Дальше что?
Есть те, кому нужна…
Да… прямо спину…
с Голгофы вниз,
скользя и камни обходя,
туда, в долину,
где жизнь струится,
оливы шелестят седые,
порывистый Кедрон
шумит и к морю мчится…
~ ~ ~
 
Знаете, я обычно смотрю фильмы кусочками — когда есть время. Телевизор не потребляю уже лет десять, а то и больше. Мне гораздо ближе — самой поохотиться за хорошим фильмом или своими руками слепить Давида, Лаокоона, Левиафана из глыбы информации.
Утром и вечером — один нейтральный информационный Телеграм-канал, один — на английском, для тренировки, и ещё один — трезвый аналитический. Ты в курсе всего, понимаешь, что куда движется, не тонешь в ненужном и не копаешься в деталях, которые мало что дают — только рвут сердце и травят душу. Словом, информационная гигиена!
Главное — ни от кого и ни от чего не зависишь, сам себе хозяин, дышишь свободно, живёшь в основном так, как тебе нравится, а не так, как я однажды написала:
…в компании попутчиков случайных,
бездумно тычась в запертые двери,
пытаясь что-то изменить отчаянно,
в строю шагая и в себя не веря…
А оставшегося времени хватает на разное-многообразное. Самое простое — пристегнуть интересное и полезное к рутинному и привычному. Много чего можно узнать, услышать, увидеть, обдумать пока моешь пол, обедаешь или строгаешь морковку. К счастью, смартфон всегда под рукой.
Я люблю уплывать в сон под тихие звуки голоса. Давно слушаю аудиокниги. Хотя, конечно, слушать и читать — два очень разных занятия. Увы, попадаются актрисы с плоским голосом, тараторящие так, словно торопятся успеть сказать всё, пока их не остановила строгая учительница. Приходится замедлять, чтобы не получить нервный срыв. Бывают артисты, которые вопят и рычат (так и представляю их с вылезающими из орбит глазами), воображая, что нам так интереснее слушать.
По мне гораздо милее те умные, сдержанные чтецы, которые не обрушивают на мою голову неряшливый ворох своих эмоций, а бережно строят мост между писателем и мной, не разрушая живописных берегов и оставляя место для интимного. Таковы Александр Клюквин, Иван Литвинов, Артём Назаров. Неплохо читает свои книги Дина Рубина, хотя она частенько делает ошибки в ударениях. Ясное дело: ведь не филфак окончила, а всего лишь консерваторию.
А телевизор сгодится для другого: на большом экране приятно посмотреть хороший фильм — новый или старый, но стоящий. Тот, что будоражит мысли и даёт шанс понять что-то новое — о нас, людях. А ещё есть книги, музыка, живопись и природа…
~ ~ ~

Немного занимательного языкознания.
Не буду пугать вас умными терминами — напишу так, как я обычно рассказывала своим новым студентам, у которых при словах «аффикс», «фузионный», «агглютинативный» случался приступ головокружения.
Все мы помним, что русский язык «велик и могуч». Нам приятно думать, что он особенный, что он богат, свободен, ярок, шаловлив и… непредсказуем. Ещё бы — ведь он родной, и нам так дороги все его тонкости, нюансы и парадоксы. Мы думаем, говорим и шутим на нём, он окружает нас, и нам совсем не нужно напрягаться, чтобы его понять — с ним нам легко и уютно.
Но если взглянуть на факты, всё не совсем так, как представляется. Самый богатый по количеству слов — английский язык, в нём их больше 500 000. Подсчитали, что в словаре Шекспира было — 12 000 слов, у Черчилля — 60 000. А, например, в «Словаре Даля» было около 200 000 слов, в современном русском языке — порядка 150 000 слов (если считать профессиональные термины, то немногим больше 200 000), а Эллочка-людоедка, как всем известно, обходилась 30-ю словами.
Конечно, в повседневной речи англичане используют не все, а только 5000 слов, и 45% всего, что ежедневно пишется по-английски, — всего 50 слов. Это из-за того, что в английском предложении некоторые слова обязательны, и потому они постоянно повторяются. Угадайте, какое самое частое слово в английском языке? Да, это слово I (я).
Пишут, что в повседневной русской речи обычно встречается 3000 – 5000 слов, но за точность не ручаюсь, не мой профиль.
Русский и английский очень разные языки. В первом грамматика прячется внутри — в начале или в конце слова: он показался мне недолюбленным. Второй — смешанный, в нём есть: love, loves, loved, loving, unbeloved, но основная грамматика живёт вне слова: will have loved.
Совсем другие турецкий, финский, венгерский, японский: в них слова цепляются друг к другу, как вагоны поезда спереди и сзади. У них получается строить довольно сложные «здания» из простых кирпичиков.
А вот в китайском языке грамматика таится в порядке слов и интонациях (их 4), а сами слова остаются неизменными. Только посмотрите, какие удивительные метаморфозы происходят со словом мама при изменении тона от ровного высокого к резко падающему: m; (мама), m; (конопля), m; (лошадь), m; (ругать). Чудеса!
Одна моя знакомая преподавала английский язык студентам факультета восточных языков и заметила одну странную закономерность. Если её урок был первым, ребята соображали хорошо, а если позже — они были страшно бестолковыми. Нашлось объяснение — после китайского им было очень сложно перестроить мозг на английский. А если они приходили свеженькими, то у них всё получалось. Вот такой казус!
В нашей группе разговорного английского был один дядечка, который говорил много и непонятно, и учительница часто бывала в замешательстве. Как ни странно, я его понимала и часто ей помогала, перефразируя его слова. А на самом деле — ничего странного, потому что ухо человека, хорошо знающего язык, нацелено на правильную фразу. Так срабатывает эффект ожидания, как я его назвала. Мне же с моим тогда несовершенным английским его корявые фразы казались почти нормальными, по крайней мере, понятными. Со временем, когда я выросла, и стала преподавать сама, часто испытывала то же самое.
Когда вы произносите что-то очень эмоциональное или хотите щегольнуть игрой слов, прямой перевод не подойдёт. Нужно просто подобрать в другом языке те слова, которые наиболее полно выразят ваш восторг или негодование. Как же быть со страшно красивой? Если вы скажете awfully beautiful, вас, наверное, поймут, а вот horribly beautiful для англичан будет звучать диковато. Сами они выразят своё восхищение по-другому: incredibly beautiful, unbelievably beautiful, mind-blowingly beautiful…
~ ~ ~
 
«Пара ботинок», Ван Гог. 1886 год.
Не перестаю удивляться тому, какой чистой в здешних краях остаётся обувь. В общем-то, мыть её совсем не нужно — так, изредка протереть, и всё. И, наверное, дело не только в том, что вокруг чистота: асфальт, решётчатая плитка, камень, гравий, щепка, газоны. Я-то как раз люблю гулять по диким тропинкам. Наверное, дело тут в климате и почвах: в Австрии они более глинистые и не дают тонкой, летучей пыли — грязь на улицах просто не копится, не раскисает и не пылит потом. Строительная пыль тоже очень благовоспитанная — материалы упакованы и накрыты, мусор аккуратно собирают в мешки, так что всё «культурненько и пристойненько».
У меня есть незабываемый опыт знакомства с родным чернозёмом. Когда я впервые попала в город Тамбов, откуда родом мой муж, я скоро поняла, что это такое и почему его называют жирным. Перепачканные им ботинки пришлось мыть часа два.
~ ~ ~
         
Неистовствуют и благоухают вишни, витает их терпкий запах, по полянкам разбежались маргаритки. Повсюду развешаны пасхальные украшения. Традиция. Зайцы, зайцы — соломенные, керамические, жестяные. Наверное, приманивают того самого — главного.
У нас буйно цветёт айва, и всё приготовлено к встрече Кролика. Ждём-с!
~ ~ ~
 
В прошлом апреле у меня родились эти строки:
Теплеет…
Тихо прошелестел дождь…
Сирень распахнула свои лиловые ресницы!
А вчера вдруг захотелось поместить их в идеальную форму танка 5–7–5–7–7. Говорят, в японском языке этой поэтической арифметики достичь проще: он для этого лучше приспособлен — можно играть со слогами, паузами, полутонами и невысказанными смыслами. А у меня вот, что получилось:
Смотри, теплеет…
Тихо прошелестел дождь…
Как дрожат капли…
Вот сирень распахнула
лиловые ресницы…
Неплохо… Но что-то изменилось, ускользнули лёгкость дыхания слов, текучесть фраз, живая музыка мелькнувшего мгновенья. Идеальная форма ограничила неуловимость того, как тот момент чувства прорвались и сложились в строки. Или я неправа? Чем больше перечитываю, тем больше нравится… А вы как думаете?
Может показаться,
что японская поэзия — не совсем то,
о чём стоит писать в самый канун Пасхи.
Но ведь любая вера — это поиск смысла.
А он — растворён во всём, что вокруг нас,
рождается из таящегося в наших глубинах.
Для него нет границ, времён, условностей.
Смысл — в КРАСОТЕ, и именно за неё
ОН принёс жертву!
Позволю себе немного изменить слова из Иоанна: «Бог есть красота, и пребывающий в красоте — пребывает в Боге, и Бог — в нём».
~ ~ ~

Одна из моих любимых женских оперных арий — Джильда из «Риголетто» в трепетном исполнении невероятной Марии Каллас.
Ария так хороша, чиста, прозрачна, хрупка, что от неё щемит сердце. В ней — лёгкое дыхание девичьей любви, мерцание надежды, мечта о счастье и едва уловимое предчувствие… беды.
Я попыталась придать подстрочнику поэтическое звучание и сохранить интонацию, нежность, наивность и волнующий ритм чувств:
Гуальтье Мальде… драгоценное имя,
ты живёшь в моём любящем сердце.
Это ты, дорогое имя, разбудило его,
заставило впервые затрепетать.
Ты всегда будешь напоминать мне
о сладости любви.
Мои желания рвутся к тебе,
ты растворилось в моих мыслях,
и даже мой последний вздох —
предназначен только тебе.
Гуальтье Мальде! Гуальтье Мальде!
Слушала оперу несколько раз, но особенно запомнился спектакль в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко. Мы с мужем любили туда ходить — уютное, камерное место, где всегда чувствуешь себя совсем рядом с исполнителями. В скромном голосе певицы звучала такая искренность, нежность и тишина, что это бесконечно трогало.
~ ~ ~
   
Папа Франциск был неординарным и неоднозначным человеком. Некоторые считали его непоследовательным в вечном споре о добре и зле, свободе и несвободе — он часто был рядом с теми, кого разметало по обе стороны. Не каждый пастырь способен на такое, многие предпочитают плыть по течению, куда бы оно ни влекло. Он повторял, что нужно «строить мосты, а не стены». И в его словах кроется глубокий смысл: несложно договориться с теми, чьи взгляды тебе близки, а вот нащупать тропинку к тем, кто кажется чужим, — совсем непросто.
Слышала, он был непритязательным человеком и, в бытность свою архиепископом Буэнос-Айреса, ездил на метро. А в Ватикане жил не в роскошных папских покоях, а в скромных двух комнатах ватиканской гостиницы.
Его уход стал достойным и символичным, он умер на следующий день после Пасхи и завещал похоронить себя как обычного христианина, в деревянном гробу, в своей любимой римской церкви — Санта-Мария-Маджоре.
    
Эти фотографии сделал муж. Помню, в тот день я была страшно уставшей и измученной, но эта церковь произвела на меня сильное впечатление: величественная, великолепная, вдохновляющая! С очень долгой историей: в ней сохранились мраморный пол редкой красоты и удивительно яркие, многоцветные мозаики V века. Я приободрилась.
   
 «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас». (Лука, 6:27)
Очень высоко! Но, может быть, хотя бы попробовать?
А уж если совсем не получается полюбить, то постараться понять и перестать ненавидеть?
~ ~ ~
         
Ватикан. Государство в вечном городе, удивительное место, где ощущается дыхание истории и гармония красоты. Швейцарские гвардейцы в костюмах от Рафаэля… Его необыкновенные фрески в Станцах… Юный и стройный Аполлон Бельведерский… Поразительной красоты мраморные полы — ступить на них представляется кощунством. Великолепные сады за окном…
      
Снаружи было +40 °C, а в музеях Ватикана — прохладно, торжественно и возвышенно.
Знаменитая фреска «Афинская школа»: на ней каждый философ занят своим делом — один спорит, другой пишет, третий вычисляет, четвёртый читает… Но всех их объединяет одно — поиск истины и стремление понять друг друга — они строят «мосты, а не стены». Символично, вдохновляюще, красиво!
   
Тогдашний папа Юлий II мог любоваться этими бесценными фресками в своих покоях и размышлять. Он был непостоянным, воинственным и вспыльчивым, но умел чувствовать искусство — и оставил нам это живое и вечное чудо.
~ ~ ~
    
Прямо с Пьяцца дель Пополо (Piazza del Popolo) — одной из самых известных площадей Рима — поднимаешься на террасу и попадаешь в огромный парк, окружающий Виллу Боргезе: холм, город внизу до самого горизонта, вековые пинии, сады, лужайки, прекрасные здания, беседки, скульптуры, фонтаны, пруды — и, конечно, знаменитая художественная галерея.
Мне по душе пришлась сельская часть парка — там приятно уединиться, погулять, полюбоваться природой, посидеть, подумать…
      
Надо сказать, что в Галерею мы попали только с третьего захода — залы небольшие, посетителей пускают по сеансам, а билеты быстро распродаются. Но оно того стоило!
Такое количество шедевров, собранных в маленьких, уютных и красивых помещениях, мало где ещё можно встретить. Людей немного. Всё рядом. Подходишь, стоишь, разглядываешь, любуешься — и никто не мешает.
Древний Египет, античные статуи, на полу — древние мозаики, на стенах — горельефы, барельефы, росписи, облицовка разноцветным мрамором…
Картины Караваджо, Рафаэля, Кранаха Старшего, Пармиджанино, Беллини, Тициана, Веронезе, Рубенса…
      
Караваджо, Кранах Старший, Рафаэль.
   
Пармиджанино, Беллини.
 
Тициан.
   
Веронезе, Рубенс.
Несколько залов с великолепными скульптурами Бернини — этого «Микеланджело XVII века» (сама придумала — а ведь неплохо вроде).
Очаровательная полуобнажённая скульптура Полины Бонапарт, сестры Наполеона, в образе лежащей Венеры — в ней совсем нет броской чувственности, только красота, нежность и плавная грация очертаний. Чудо, как хороша.
   
Бернини, Канова.
Всё вместе — архитектура, убранство, живопись и скульптура создают совершенно особую атмосферу. Если честно — редкой красоты и души место!
~ ~ ~
Есть в нескольких километрах от границы со Словакией городок Хайнбург — самый восточный австрийский город на Дунае. Там хорошо сохранилась крепостная стена XIII века с башнями и воротами — Венскими, Венгерскими и Рыбацкими. Последние ведут в сторону Дуная, и через них в город проникли османы и устроили кровавую резню; рядом даже есть переулок, который называется Кровавым.
   
Было нескольких волн османского нашествия в XVII веке, и многое было разрушено. Оставшаяся в живых местная знать зазывала для обработки своих опустошённых угодий крестьян из соседних хорватских земель. С тех пор здесь живут их потомки, и хорватский язык — официальный в некоторых местах.
Но самое интересное здесь — Национальный парк Донау-Ауэн в пойме. «Прекрасный голубой Дунай» совсем не голубой, но вода в нём удивительно чистая и прозрачная, и это при постоянном судоходстве.
   
Парк тянется от Вены до границы со Словакией и «сохраняет последний крупный пойменный ландшафт в Центральной Европе». Чудесное место для прогулок! Вдоль Дуная змеится живописная тропа, кручи, тоннели и заводи ласкают взор, песни птиц умиротворяют душу — всё нетронуто, мирно и покойно…
   
В пойме — настояший рай для птиц, животных, ползучих гадов, амфибий, рыб. Водится даже, вы не поверите, стерлядь — видели, правда, издалека.
   
Вот бобры потрудились, но оставили работу незаконченной. Если присмотреться, то заметишь, что зубищи-то у них знатные! И хатка рядом.
   
Рядом руины крепости, которая в XII веке стояла на границе с Венгрией и оберегала Австрию от воинственных венгров.
Хорошо!
~ ~ ~

Немножко хорватского.
Там, где живёт мой сын, много Ковачей, Ладичей и Горгозиличей. В детских садах и школах — надписи на двух языках Volksschule и Оsnovna ;kola, Kindergarten и ;uvarnica. В садиках детишки учат хорватские песенки — абсолютный хит «Mala barka» — это про лодку, а в начальной школе обязателен хорватский язык. Нашему герою он страшно нравится, потому что он вроде русского, но гораздо смешнее.
Судите сами: Dobar dan! Dobra ve;er! Dovi;enja! Oprostite. Ne razumiem. Govorite li hrvatski?
И вы, конечно, сразу догадаетесь, что означают слова:
glava, o;i, prst;
krov, vrata, stepenice;
ptica, vrana, koko;;
ma;ka, pas, zec.
Правильно, это - части тела, части дома, птицы, домашние животные. Вот такое весёлое языкознание!
~ ~ ~
    
На берегу Дуная стоит ещё один небольшой городок — Бад Дойч-Альтенбург. Милый, тихий, курортный. С тенистым парком, в котором растут огромные старые платаны.
Недалеко от него располагался древний римский город и на главной аллее парка — копии артефактов, которые в нём нашли. Вот небольшой мужичок возлёг на ложе — это божество DANVVIVS.
   
А сам Дунай широк, полноводен и стремителен. Сидя на берегу и наблюдая за быстро бегущей по камням прозрачной водой, я вспомнила далёкое время, когда, девчонкой-подростком, ринулась в Днепр со смелым и безумным намерением его переплыть. Он показался мне немногим шире, чем канал имени Москвы, который я часто пересекала туда-сюда. Днепр оказался куда норовистее. Ещё не добралась до середины и поняла, что бороться с течением больше не могу. Повернула назад: река меня несла, я пыталась шевелиться и выбралась на берег так далеко от места старта, что пришлось долго шагать назад по берегу…
В Дунае купаются только оборудованных местах.
~ ~ ~
    
Было время, когда мы с мужем обитали на окраине Вены, в сердце Венского леса, в окружении гор, лугов, полей и ручьёв.
   
Нашими соседями были чуткие косули, кабанчики с полосатыми малышами, осторожные красавицы-лисы, неуклюжие, толстые барсуки, шустрые зайцы, милые, доверчивые суслики и вечно голодная нутрия.
       
В быстрых, прозрачных водах Лизинга задумчиво скользила форель, одиноко стояли по колено в воде стройные голубые цапли, стремительно ныряли за рыбкой неоновые зимородки, ухаживали за скромными подругами великолепно яркие мандаринки.... Скучаю по тем местам.
Как-то ранним утром именно там муж сфотографировал простенький цветок, когда под лучами проснувшегося солнца на нём начали плакать льдинки. Эту фотографию я сделала аватаркой своего канала «Мимолётное... Вечное…».
 
В соседнем доме жила милая молодая пара с очаровательной девчушкой лет трёх. Каждое утро, отправляясь в детский сад, папа выходил заранее, и малышка долго-долго зачарованно рассматривала цветок, следила за божьей коровкой или жуком, с восторгом шлёпала по лужам яркими резиновыми сапожками... Счастье?
~ ~ ~
 
Слова Международный женский день напрягают меня с тех пор, как я начала подвергать привычное сомнению. «Поздравляю тебя с тем, что ты женщина!» — «А я тебя поздравляю с тем, что ты мужчина!» Звучит странновато. День матери как-то милее.
Первоначальный смысл праздника давно утерян, а мужчины или привычно несут скучную повинность, или просто пользуются случаем напомнить женщинам о своей любви и восхищении, если вам с мужчиной повезло. Но почему для этого нужно ждать именно 8 марта?
В моей памяти крепко засела картинка из детства: мужичонка с посиневшим, непросохшим от ежедневных возлияний лицом, и смущённо съезжающим в сторону взглядом, неловко сжимающий в заскорузлой ладони заморенную веточку мимозы… Ну что с этим поделаешь?
А у меня родилась новая танка:
Как хрупки цветы –
Лёгкий взмах лепестков и
На тёплом ветру
Как бабочки снов летят...
А в сердце — след красоты.
~ ~ ~
       
Цветы — сплетение пронзительной невинности и чувственного бесстыдства. Их чистые краски, изысканные формы, мягкая бархатистость, изящная колючесть, нежность, хрупкость, трепетность — все эти пестики-тычинки с их властным порывом жить и продолжаться — поражают причудливостью и совершенством. В них — магия прелести, поэзии, гармонии, дерзости и… безумства.
      
Однажды, в вихре вдохновения,
Природа, выбросив сомнения,
Собрав, что не было и было,
Перемешала, вновь сложила…
Из чуда родились цветы —
Шальные дети красоты.
   
Фотографии сделал муж в разные годы.
~ ~ ~
 
«И мужчина, и женщина — человеческий лик.» А если так, хорошо бы был День Человека, напоминающий нам о том, чем мы сильны, а чем слабы. Не поймём ли мы лучше, зачем пришли в этот мир и куда идём?

Из разговора с сорванным цветком.

Скажи, ты знаешь, алый мак,
Что в мире так, а что не так?
Куда идти? К чему прибиться?
Что в жилах, кровь или водица?
И слово, брошенное в строку,
Чем прорастёт?
Цветком? Пороком?
~ ~ ~
       
Вот и мои январские «Несвоевременные стихи» стали вполне своевременными. И уж точно их первые строки:
Откуда снова это изумление?
Смятенных чувств знакомое томление.
А это просто просыпается она —
Шальная, юная, прекрасная весна.
Кошачьи лапки вербы в лоне света,
Застенчивая прелесть первоцвета.
Набухшие, взъерошенные почки,
Ладони солнцу протянувшие листочки…

А вечером послышался первый гром, и пока я убегала от дождя, возникли строчки:

Ворчит, ворочается гром,
Напоминает мне о лете.
А удали не слышно в нём,
И тихо дождь ему ответил.
Стучит по крышам и кустам
И затихает... Где-то там…
~ ~ ~
   
Эти фотографии от сына. Как жаль, что маршрут был совсем не для меня. Немного грустно…
А эти — мои.
   
Дерзкая магнолия
бесстыдно взорвалась
прихотливо чувственными
растрёпанными цветами.
А немного поодаль,
на скромную черешню
весна нежно набросила
белую кружевную кисею.
Какие они непохожие,
и какие прекрасные.
Вновь меня настигло весеннее изумление!
~ ~ ~
 
Меня давно занимает вопрос: почему многие писатели — и особенно писательницы — пишут о заморских землях, а не о своих родных равнинах, которые, казалось бы, знают гораздо лучше? Не о близких Иванах да Марьях, а о далёких Луис-Альбертах и Изаурах? В этом определённо есть загадка. Говорят: «Люди везде одинаковы» — и да, и нет.
О своём писать труднее, больнее, тревожнее?
Чужое не так болит, не так стонет и корчится? Своё — тут, рядом, оно непрошено и узнаваемо. Пишешь — и рвёшь своё сердце. А чужое — смирнее и безопаснее?
Или в далёких землях всё — волшебнее, загадочнее, притягательнее?
И ошибки не так страшны — ведь твой читатель немного знает о чужом. Так пусть это будет где-нибудь в Портобелло или в Пхукете — далёкий холст проще покрыть красками своих чувств и переживаний. Пишешь о неведомом Луисе, а думаешь о собственном отце — и так прячешь свою тоску: ведь в чужом её сложнее отыскать.
Герои не спорят с тобой, не упираются: «Ну нет, у нас такого быть не может!» А своя равнина — замолчит, насупившись, глянет исподлобья: «Всё ты врёшь!»
А может быть, это — безотчётный стыд за своё простое, посконное?
Ведь оно — так обыденно, тускло, неинтересно. Марья обречённо стоит у плиты, на уставших ногах, а не порхает, легконогая, под пальмами — в ритме ламбады или сальсы, кружась в облаке пёстрых юбок. А Иван угрюмо смолит на кухне папиросину вместо того, чтобы кататься на горных лыжах где-нибудь в Сьерро-Катедраль, что в Патагонии, и шпарить на пяти языках. Ну кто станет читать про мой облупленный городишко, про мою старенькую бабушку, про мою горластую соседку?.. А вдруг именно такое — искреннее, настоящее, близкое — и трогает читателя?
Или это — любопытство и жажда побольше узнать о неведомом?
Ведь когда пишешь о таком — много читаешь, исследуешь, погружаешься с головой, проживаешь. Свои равнины слишком знакомы, заезжены, затёрты до дыр, а чужое — вызывает трепет первооткрывателя, будит мечты, обостряет восприятие. И ты вроде уже не ты, а кто-то иной — внутренние границы расширяются, появляется новый опыт, пусть и заочный.
Наверное, ещё безопаснее — писать о вымышленных мирах: об эльфах, ведьмах, вампирах; о злобных или добрых роботах серии ЁКЛМН-666 или JB-007?
А ещё лучше — родить фантазию в стиле дзен?
Что же это — прятки-догонялки с правдой? Или попытки придумать другую правду?
Писать о родном — это слабость или смелость?
~ ~ ~
 
Сильные музыкальные потрясения и откровения остаются навсегда. Я помню в мельчайших деталях: волшебную музыку, свои переживания, темноту зала, декорации, костюмы, луч прожектора на сцене, тоскующий голос одинокого исполнителя; невероятные, дрожащие ноты, затаивший дыхание зал и… то место, где стояло моё кресло.
Проникновенная и поэтичная ария Чио-Чио-Сан из оперы «Мадам Баттерфляй» Пуччини, из которой рвутся любовь, тоска, боль, надежда, вера, предчувствие… Слышу — тихое, как молитва: «E aspetto, e aspetto gran tempo» — «И буду ждать, ждать долго». Или — встревоженное: «Chi sar;? Chi sar;?» — «Кто это? Кто это?» Замираю, дыхание прерывается и… вновь я там:
Венская опера. Балкон. Левая сторона. Второй ряд.
Послушайте эту арию в исполнении восхитительной Марии Каллас. Она не просто пела. Её интонации, паузы, дыхание — были больше, чем искусство, в них струилась, билась и дрожала бесконечная чистота любви, горечь страдания и муки. Когда звучал её голос, зал рыдал. Вот о чём она поёт:
Однажды мы увидим,
Как из-за горизонта, где сливаются море и небо,
Поднимется струйка дыма.
Потом покажется корабль.
Потом белый корабль
Войдёт в порт, и загремит его салют.
Видишь? Он вернулся!
Я не пойду ему навстречу. Нет.
Я встану вот здесь, на краю холма
И буду ждать, ждать долго —
И мне не будет тяжело
Это долгое ожидание.
И... выйдя из толпы набережной,
Мужчина, маленькая точка,
Пойдёт в гору по тропинке.
Кто это? Кто это?
И как он дойдёт?
Что скажет? Что скажет?...
~ ~ ~
      
Весна совсем осмелела, вдохновенно и изобретательно прихорашивается. Деревья и цветы опять изумляют новой красотой. Отовсюду выпрыгивают шальные зайцы, но фотографироваться по-прежнему не желают. На мой подоконник вернулся пернатый хищник — смотрит недобро, когда я подхожу близко. Я его понимаю: ходят тут всякие, трапезничать мешают…
 Вот так раз! А мой хищник оказался хищницей! И сегодня за ней ухаживал великолепный красавец-кавалер.
   
~ ~ ~
   
Увидела совсем близко впечатляющую картину охоты! Птица парила в воздухе, а потом плавно и мощно спланировала на поле. Размах крыльев поразительный, а их кончики подняты вверх — прямо как у современных дронов с крыльями типа «Гарпия».
Залюбовалась картинным полётом и не сразу заметила, на кого она пикировала. Оказалось, на зайца. Но не схватила сразу длинноухого за спину когтями, а приземлилась рядом и задумалась. Потревоженный заяц недовольно отпрыгнул на пару метров и повернулся к хищнице спиной, выражая полнейшее презрение. Та недолго потопталась и решила улететь. Крупновата добыча!
~ ~ ~
 
Воркуют горлицы,
гудят-ворчат шмели
и пахнет будущим
от вспаханной земли.

Вступает в такт —
лягушек дивный хор.
В их песне — страсть,
порыв, призыв, напор.

Спешит куда-то
деловитый ёжик —
Колючки, чуткий нос,
мелькание быстрых ножек.

Парит, кри-и-и-чит,
Посвистывает глухо сокол,
Лихие зайцы мечутся
В густой траве высокой.

И всюду новой жизни зов,
Весеннее томление —
Вот так рождается
сти-хо-тво-ре-ние…
~ ~ ~
   
Среди ветвей в черешневой аллее
Дым лепестков, струящийся, белеет...
Вздох ветра лёгкий, медленный фокстрот,
Скольжение, флейр, затакт и поворот,
Весенний вальс, как вихрь конфетти,
Лишь миг — и наши разошлись пути…
~ ~ ~
   
Сегодня моя хищница долго сидела на подоконнике и внимательно меня разглядывала. Как, впрочем, и я — её. Обычно она поворачивается ко мне спиной и смотрит в поле, наблюдает. Но сегодня, почувствовав моё приближение, она заинтересовалась и стала медленно-медленно поворачивать голову — почти как сова. Мы обе замерли и смотрели друг на друга очень, очень долго. Она глядела напряжённо, остро, сторожко.
Потрясающая красавица! Ржаво-коричневая, с чёрными полосками на кончиках перьев. На спинке пёрышки более мелкие, закруглённые, с чёрными, горностаевыми крапинками. Головка крупная, серая — шапочка более тёмная, а щёчки — седоватые. Вокруг клюва — бело-светло-жёлтая опушка. Ноздри — ярко-жёлтые, клюв серо-чёрный, круто загнутый. Глаза — большие, выразительные, опасные, с огромными, удивлённо-чёрными зрачками и жёлтой радужкой. А бровки — светло-жёлтые, вразлёт. От глаз вниз тянутся тёмные полосы, как будто бы она долго и горько плакала — прямо как у гепарда. Тело — размером с очень упитанного голубя, только чуть более круглое. Лапки — в светлых пушистых штанишках, хвостик тёмный.
Я не выдержала первой, пошевелилась, и она тут же расправила свои крупные, сильные крылья, отороченные чёрной каймой и подбитые снизу кипенно-белыми, чёрно-крапчатыми перьями. Взмыла в воздух, плавно спланировала над полем и исчезла вдали... Удачной охоты, подружка!
~ ~ ~
   
Всё тянется к солнцу, раскрывается, трепещет от нетерпения, тревожит, манит сумасшедшими, терпко-сладкими ароматами и вдохновляет…
   
Душистое облако скромной сирени
Присело на ветку, разнежившись в лени.
Тёмно-лиловое, светло-лиловое,
Белое, нежное, трепетно новое.
Вдруг — ветра порыв, и забыто томление.
...Волнение листвы и соцветий смятение…
Вот так же и мы, напитавшись весной,
Отбросим, поднявшись, наш сонный покой,
Откроемся жизни, надеждам, желаньям,
Почувствуем трепет любви ожиданья…
~ ~ ~
 
Мы помним: «Жди меня, и я вернусь…», «Бьётся в тесной печурке огонь…», «Переправа, переправа: берег левый, берег правый…», но, наверное, самые пронзительные строки о войне написал 19-летний герой-танкист Ион Деген:
Мой товарищ, в смертельной агонии,
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки,
Нам ещё наступать предстоит.
Декабрь 1944.
А потом автор «Жди меня» со товарищи «песочили его и в пыль растирали. Как это коммунист, офицер, мог стать таким апологетом трусости, мародёрства, мог клеветать на доблестную Красную Армию? И ещё. И ещё...»
Когда-то, в прошлой жизни, те, кто побывал ТАМ, собирались 9 мая в сквере Большого театра. Воспоминания... Рюмка водки... Красные гвоздики… Это была их поминальная молитва…
Что они чувствуют, глядя из своего далека на маленьких правнуков в военной форме?
Война — не парад победы.
Война — это морок и беды.
Война — это раны и кровь,
Смерть, что приходит вновь…
Война — это горя набат,
Те, кто не вернулся назад.
Война — это вдовы и дети,
Они за отцов в ответе…
И в сердце моём — война
Рифмуется с — тишина…
Прочитаю это внуку.
~ ~ ~

Войны уходят, приходят мир, благодарность, память и надежда на больше никогда. У нас есть наши дети и внуки, и мы можем посеять в них, взлелеять и, если повезёт, увидеть ростки, побеги, цветы, плоды. Какие — зависит от нас.
Белая акация расплела свои душистые косы, в траве — капли маков такого невообразимо алого цвета, что хочется смотреть и смотреть. Распушили пёрышки пионы, слегка загрустили ирисы — их время, увы, проходит. Просыпаются прелестные, невинные и волнующие розы…
      
А мне захотелось вновь послушать тот самый романс — «Белой акации гроздья душистые…»
«Дни Турбиных» — о другой весне и о других тревожных временах. Но ведь человеческие чувства и переживания — вечны.
~ ~ ~
 
Из густой травы
выглянул одуванчик…
взмах ветра… полёт...
Куда спешите дети?
Туда, где будущее…
~ ~ ~

Недавний пышный приём в Виндзорском замке напомнил, как мы побывали там вдвоём с одной моей знакомой.
   
Башни замка — серые, угрюмые, зубасто-щербатые поверху. Неприступные, недружелюбные, они одновременно и пугают, и притягивают — навевают таинственный туман средневековья. Первым здесь обосновался Вильгельм Завоеватель, но его деревянная крепость со временем сгорела, а в XII веке построили каменную. За тысячу лет она обросла начинкой и легендами.
    
Мы втроём с весёлым экскурсоводом вошли в ворота и немного прогулялись там. Кроме нас желающих не оказалось, поэтому он излил всё своё остроумие на нас. В ролях представил знаменитую сцену, когда король защитил свою оконфузившуюся супругу, уронившую подвязку на радость язвительных гостей. Он нашёл очень остроумный выход: изящным жестом поднял подвязку, помахал ею и, со словами «Пусть стыдится тот, кто плохо об этом подумает» (разумеется, на французском), тут же учредил орден и повелел рыцарям носить подвязку как символ чести. Подданные поморщились, но быстро сообразили, что надо соответствовать. Чего только не примешь из рук господина и не повесишь себе на грудь в порыве подобострастия. А Орден Подвязки так и живёт с XIV века и почитается как благороднейший рыцарский орден для избранных.
Тут как раз подошло время выступления Гренадёрского духового оркестра и мы с удовольствием послушали бодренькие марши. А потом уже сами по себе отправились в замок. Убранство его, конечно, впечатляет. Всех восхищает громадный и искусный Кукольный дом королевы Марии — бабушки нынешнего короля. Мы тоже восхитились.
   
Великолепие парадных залов должно вызывать трепет в сердцах подданных королевства, но многие не слишком-то одобряют эту роскошь — незаслуженную, как они считают. А мне гораздо больше понравились более скромные залы с деревянными сводчатыми потолками, украшенными георгианскими розочками, увешанные и уставленные оружием. В них — дыхание времени.
 
С террасы перед замком открылся чудный вид: бесконечная зелень садов и полей, а по другую сторону Темзы — Итонский колледж. Мы потом спустились к нему, перешли реку по пешеходному мосту — она там не слишком широкая. Нам повстречались серьёзные, сосредоточенные итонские мальчики в костюмчиках. Слава богу, их больше не наказывают ни розгами, ни тростью. Порадовались за них и отправились в обратный путь.
~ ~ ~

Рафаэль Санти. Гениальный, утончённый, так и оставшийся навсегда молодым. Его картины поражают чистотой красок; своей светлой жизненностью они отличаются от сдержанных, дымчатых, более монохромных работ Леонардо да Винчи.
Приветливый, мягкий, обаятельный, блистательный; любитель светских развлечений, жестокий и капризный в отношениях с женщинами, парадоксальный.
Я видела работы Рафаэля в разных музеях, разглядывала их, поражалась, восхищалась. В Вене, в Музее истории искусств, всегда спешу к его «Мадонне в лугах»: карминово-красный и сапфирово-синий… опущенный взгляд, умиротворение, гармония линий… Каждый раз — откровение!
             
В Галерее Уффици во Флоренции — мечтательный Рафаэль, от которого трудно оторвать взгляд, и усталый Папа Юлий II: долго разглядывала его мягкую бороду, струящиеся одежды, красную накидку с белым меховым подбоем, уставшие руки в перстнях.
Мне по душе ранние работы Рафаэля, в них — больше света, воздуха, ясности, свежести.
«Сикстинскую Мадонну», увы, видела, но нежно её люблю. Когда я была маленькой девочкой, у наших соседей на стене висела большая репродукция. Она всегда притягивала меня. Мадонна казалась симпатичной, но грустной и далёкой. Меня удивляло: как же она может стоять на облаке, и я подолгу рассматривала её ступни, пытаясь найти ответ. А два ангелочка — такие милые, с цветными крылышками, забавно закатившие глазки — мне страшно нравились.
   
А у «Трёх граций» такие тонкие и печальные лица. Чем-то напоминают о Боттичелли. Но рафаэлевские — сдержанные и спокойные, а у Боттичелли — более непокорные, непредсказуемые.
Интересно, что бы художники сказали друг другу при встрече?
— Мастер, как вам удаётся написать ветер в женских волосах?
— Я его чувствую. Вижу, ты умеешь писать свет. Только не расплещи себя, мальчик.
~ ~ ~

Когда-то меня совершенно зачаровала балетная сюита Бартока «Чудесный мандарин», которую я слушала в консерватории в исполнении оркестра Мариинского театра. Она поразила резкой сменой ритма и переходами от драматической мощи к волшебной мелодичности. Чуть слышные хрустальные ноты перетекают в ней в бурные, пульсирующие потоки звуков и вновь рассыпаются щемящими, хрупкими, невесомыми переливами. И вдруг снова нарастающие, рваные, тревожащие ритмы на грани выносимого. Необыкновенно сильная, волнующая, трепещущая, страстная, гипнотическая музыка!
На меня она воздействует не через привычный гармонический ряд, а напрямую, всем потоком, обращаясь к чему-то глубоко спрятанному, неосознаваемому, заставляя вибрировать и резонировать первозданное. Я её воспринимаю интуитивно, и ощущаю скорее телом, чем просто ухом, наверно, поэтому она меня так трогает и захватывает.
Пожалуй, самое сильное исполнение — Лондонский симфонический оркестр под управлением Сэра Георга Шолти, венгерского и британского дирижёра. Его интерпретация — не просто точная, а обострённая, как дрожащий, звенящий нерв. Это уже не язык гармонии, это обнажённый, шокирующий, властный, древний язык самой жизни. Послушайте и вы, только лучше не на сон грядущий.
~ ~ ~
Что для вас свобода?
Как-то на этот вопрос я ответила основательно: «Для меня это возможность оставаться собой вне зависимости от обстоятельств.
Иногда это приносит трудности, но результат того стоит.
Даже если ты отступил, но сохранил себя — выиграл в конечном счёте ты».
Когда размышляла об этом, у меня сложились строки:

«Что в имени тебе моём?» —
Бессмертные слова поэта.
Вопрос себе мы задаём,
Порой не находя ответа.

И в именах мы ищем смыслы,
В раздумьях над людской судьбой:
Вот этот мелок и завистлив, —
Тот одержим самим собой…

Жить, не творя себе кумира,
Хранить себя на избранном пути,
Средь тех, что тщатся править миром, —
Спокойствие, любовь и мир нести.

Ирина — «несущая мир и спокойствие», древнегреч.
~ ~ ~
       
Гуляла среди виноградников, наслаждалась спокойной неторопливостью воскресного дня. Вокруг — кудрявые холмы, взбегающие на них виноградные кусты, россыпи алых маков, тишина, нарушаемая лишь клёкотом ястребов, редкие прохожие, лёгкость и прозрачность бытия. Нашла каменное убежище, в котором — скамейка с мягким матрасом и пара стульев, наверное, здесь укрываются от непогоды работники. Совершенно поразила дата на межевом столбе: 1210 год!
А вы знаете, почему встречаются кусты роз на границе участков? Я всегда думала, что для размежевания, а недавно в романе о французских виноделах прочитала, что причина совсем другая. Розы очень чувствительны ко всевозможным напастям, вроде мучнистой росы, и если хозяин замечает, что с розовым кустом начинает происходить что-то не то, у него есть время принять меры и защитить виноградную лозу от болезней. Представляете? А мне розовые кусты нравятся просто потому, что они нереально красивы. В них такая нежность, беззащитность. Рядом — погреба, велосипедисты остановились перекусить в хойригере, а на площади всё ещё стоит майское дерево — древний языческий символ весны…   
~ ~ ~
      
Вовсю цветут жасмин, пионы, розы. По сравнению с Москвой здесь плюс 1-1,5 месяца весной и минус столько же осенью.
Во второе воскресенье мая отмечают День матери. Погода располагает и народ потянулся к озеру понежиться на солнышке, искупаться (есть и такие), отобедать в ресторане, порадовать своих мам. Древних бабулек, прижимающих к груди цветы, вели под ручку преданные седовласые сыновья.
Мы поехали в Вайден (Weiden am See), где и насладились волшебным обедом на берегу озера.
   
Названия блюд ласкали слух, как чудный романс:
- тунец Татаки с пюре из артишоков, зелёной фасолью и оливками;
-прозрачный суп из варёной говядины с пастой и овощами;
- седло молочного ягнёнка с розмариновой корочкой, картофельным гратеном и песто с оливками;
 - медальон из говяжьего филе с грибами и овощной запеканкой с травами;
- творожные кнедлики с начинкой из нуги и клубничным рагу
Очень вкусно и очень дорого!
Тунец Татаки на фото уже слегка укушен (мной).
Посмотрите на облицовку фасада ресторана, представляете, это камыш!       
~ ~ ~
 
Иногда размышляю — как рождаются строки?
Светлая ясность Пушкина… Трагический фатализм Лермонтова… Природная лёгкость Есенина… Напряжённая ритмичность Маяковского… Изысканная загадочность Гумилёва… Меланхоличная недосказанность Мандельштама… Внезапность Цветаевой… Философичность Ахматовой…
Всё это впиталось, переплелось с личным, природным и растворилось в том скрытом внутреннем потоке, что потом изливается в слова.
А ещё меня бесконечно трогают японская поэзия и графика — утончённые, многозначные, зыбкие, исчезающие… Как предрассветный туман, как вздох ряби на воде…
Всего пять строчек — а в них парящая, живая, трепещущая мысль, приручённая, обернувшаяся образом, отыскавшая ритм и ставшая строфой.
Вот — новая танка, родившаяся на скамейке под цветущими каштанами:
Дыханье ветра.
След лепестков каштана —
тут, на рукаве.
Мои мысли летят... К кому?
Где опустятся они?
~ ~ ~

Сальвадор Дали — определённо не герой моего романа. Некоторые из его работ мне нравятся, какие-то я готова принять как эксперимент, какие-то внутренне отторгаю. Он представляется мне чрезмерно эксцентричным, эпатажным и гротескным и в творчестве, и в жизни (почитайте книгу «Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим»).
В нём есть такой оттенок болезненности, который царапает мой внутренние пределы допустимого и превышает объёмы того, что я могу принять. Особенно я ощущаю это в его картинах с эротическими мотивами. Не во всех, но в некоторых – да, и дело здесь не в откровенности деталей, а в подтексте и том сообщении, который художник посылает нам.
      
Дали, безусловно, интересен, и он, безусловно, гений. Я сделала подборку работ, в которых и реализм, и импрессионизм, и кубизм, и экспрессионизм, и сюрреализм, и абстракционизм.
      
Если честно, мне нравятся две поздние (а-ля Кандинский): «Вселенский собор» и «Неопалимый куст. Исход», хотя большей известностью пользуются такие, как «Сон, вызванный полётом пчелы вокруг граната». Но это, конечно, дело вкуса.
~ ~ ~
    
Иероним Босх, «Сад земных наслаждений» (фрагмент), 1515 год.
Сальвадор Дали, «Декорации для вакханалии», 1939 год.
Я лишь любитель, но всегда видела парафразы из Босха в творчестве Дали. Причудливость фигур и форм, мистические мотивы, фантастичность и загадочность — всё очень схоже. Палитра Дали более яркая, но мы же не видели картин Босха сразу после того, как они были написаны. Меня притягивают и завораживают его композиции и образы, и я могу подолгу рассматривать детали, разгадывая загадки, расшифровывая намёки, ища символы и скрытые смыслы. Удивительно, что это было написано пять столетий назад на библейские сюжеты! Ведь они раскрыты с такой потрясающей и временами зашкаливающей фантазией и скрытым эротизмом, что просто не верится.
Моя мысль не оригинальна, но я убеждена, что оборотная сторона гениальности — пограничное состояние психики. Это тот налог, который гений платит природе. Именно поэтому такие творения затрагивают самые глубокие, часто неведомые самому зрителю, читателю или слушателю, струны. Они мгновенно поражают в самое сердце, проникают в душу, поселяются там, тревожат, и многие просто не в состоянии этого вынести.
Например, мой муж не мог читать Достоевского, не выдерживал. Я знаю людей, которым так и не удалось заставить себя посмотреть фильм Элема Климова «Иди и смотри» или прочитать роман Джонатана Литтела «Благоволительницы». У каждого из нас — свой предел, да это, наверное, и к лучшему. Но я отвлеклась.
Оба, и Босх, и Дали, из разряда гениев, со всеми вытекающими.
~ ~ ~
Мне грустно видеть зверушек в клетках — печальных, понурых, несчастных. Но, к счастью, я бывала в зоопарках, где им живётся свободно.
В Лоро-парке на Канарах игривым попугаям так понравились мои серьги, что они, не справившись с чувствами, искусали мне уши — и мужу пришлось спасать меня от настойчивых пернатых поклонников. В замечательном, огромном и зелёном Берлинском зоопарке, где можно гулять хоть весь день, любопытные пингвины подставляли спинки, чтобы я их погладила. А океанариум там настолько потрясающий, что чувствуешь себя Ихтиандром!
Но мой любимый — Венский зоопарк Шёнбрунн, самый старый и, наверное, самый красивый в Европе. Там ещё в XVI веке был зверинец, а в середине XVIII появилась та удивительная планировка, которая сохранилась и сегодня: вольеры с зимними домиками и просторными площадками для прогулок расходятся веером от центрального круглого павильона для завтраков. Там мы всегда обедаем. Очень вкусно!
       
Животных и растения, о существовании которых жители Вены раньше и не подозревали, привозили со всего света — для этого снаряжали специальные экспедиции. Говорят, когда в зоопарке впервые появился жираф, сражённые аристократки ввели моду на жирафовую одежду и шляпки.
Теперь кое-что изменилось — появились интереснейшие тематические павильоны: все зверушки, звери и зверюги живут в них привольно — скачут, ползают, летают и порхают вокруг счастливых или изумлённых (кому как повезло) посетителей.
Впечатляют двухэтажные Тропические леса с водопадом, озером, бассейнами, зарослями диковинных растений, бамбуковым мостиками. Вокруг порхают яркие заморские птицы и тропические бабочки. В тёмной комнате летучие мыши задевали меня своими мягкими, прохладными крыльями. Было как-то жутковато. А гигантские крыланы задумчиво висели, зацепившись лапками прямо над головой. Ну чистые птеродактили! Однажды наблюдала, как орангутанг выпросил у кого-то из расчёску и начал кокетливо прихорашиваться.
Можно подняться в гору, где в лесной чаще живут белые волки — за ними удобно наблюдать из домиков-укрытий. А на самом верху приютилась Тирольская ферма — к козам, коровам и кроликам забегают в гости местные зайцы и лисы.
Обо всём не расскажешь — поэтому просто посмотрите фотографии разных лет. Надо сказать, что на моей памяти, за двадцать лет, цены на входные билеты для взрослых подскочили втрое.
~ ~ ~

Больничная повесть в восьми главах.
Глава 1.
 
Больница — место, где вмиг меняется привычное — ты с налёту плюхаешься — и тут же, захлёбываясь, погружаешься в нескончаемую круговерть: люди, люди, люди — пациенты, врачи, медсёстры, консультанты, посетители — лежат, сидят, ходят, снуют, как на вокзале. Таблетки, уколы, капельницы, исследования, процедуры, операции, завтрак, обед, ужин — и снова всё сначала…
Только когда немного очухаешься и научишься во всём этом жить, начинаешь с увлечением изучать человеческие характеры и истории. За те десять дней, что я там провела, передо мной промелькнули одна за другой с дюжину соседок по шестиместной палате и несметное количество врачей, медсестёр и медбратьев — подсчитать которых я, честно говоря, была не в силах. Среди них были профессиональные, умелые, заботливые, сочувствующие, человечные, аккуратные и расторопные. Но были и равнодушные, высокомерные, безразличные, раздражительные, язвительные, медлительные и попросту растяпы.
Одни разговаривают с тобой участливо, тепло, с улыбкой. Другие — холодно, тускло, никак. А кто-то — вообще, как будто перед ним не живой человек в беспомощном состоянии, а некая единица без лица, пола, возраста и души…
Глава 2.
 
Нянечек там вообще нет — всё делают медицинские сёстры и братья. Не только уколы, внутривенные и капельницы, но и все не слишком возвышенные гигиенические процедуры. По моим наблюдениям, и после внимательного изучения «настенной живописи» в коридоре видовое многообразие медицинского персонала — строго упорядочено.
Дипломированные — очень важные. Всё умеют, за всё отвечают: процедуры, уход, бумаги — ещё и младших натаскивают.
Помощники-середнячки делают то, что попроще: давление-температуру померить, таблеточки раздать, укольчик в нужное место. Работают под присмотром старших — от греха подальше. А если возьмутся не за своё — жди беды: дырки в венах, синяки на руках-ногах-пузике, нервы — в клочья.
Ассистенты по уходу — эти на подхвате. Кормят, моют, перекладывают, усаживают, поддерживают, поднимают. Могут и что-то посложнее сделать… если, конечно, им позволят. Всегда готовы и появляются по первому звонку.
Конечно, они были очень разными. Но самый примечательный из них — Леопольд Великолепный. Короткая стильная стрижка, усы и бородка — в духе Арамиса в исполнении Игоря Старыгина. Искромётный, подвижный, энергичный, обаятельный — он порхал по палате, виртуозно втыкал иглы в вены, шутил направо и налево.
А как он вёл слабых после операции бабулек в туалет! С потрясающей грацией танцора: спина прямая, правая рука — под лопаткой партнёрши, ближе к позвоночнику, локоть согнут и изящно приподнят. Левая — чуть на отлёте, локоть в сторону и вверх, в ладони покоится дамская ручка. Элегантно, надёжно и устойчиво! И ведь не только вёл, но ещё и — извините за интимные подробности — снимал и надевал трусики.
Все девчонки-медсёстры в его присутствии расцветали и распушали пёрышки — улыбались, двигались грациознее, начинали ворковать: их голоса теплели, становились грудными и бархатистыми. Артист!
Глава 3.
 
Клиника была университетская, и кроме врачей, приват-доцентов и профессоров, там водились ещё практиканты, докторанты (аспиранты по-нашему) и прочие ещё не вполне доучившиеся личности. Эти, поглощённые стремлением выглядеть умелыми и профессиональными перед своими маститыми наставниками, смотрят на тебя исключительно как на объект исследования — и чувств твоих не щадят.
Входит лощёный, красиво седеющий приват-доцент, сильно за пятьдесят. С ним — энергичная, собранная девица-блондинка: прямые волосы, короткое каре, роговые очки, холодный взгляд. Дерматологи. Понадобилась их консультация перед операцией. Девица вооружена огромным увеличительным стеклом, которое она судорожно прижимает к груди, словно щит. Прямо с порога она вопрошает взвинченным, режущим нервы голосом — на всю палату:
— Где тут у вас фрау такая-то с раком кожи?
Немая сцена…
Профессионалка, ничуть не смутившись, небрежным взмахом руки отдаёт пациентке команду лечь, решительно наводит инструмент на «рак» (который оказывается банальной бородавкой) — и тут же обсуждает увиденное со светилом, не обращая ни малейшего внимания на парализованную ужасом жертву. Удовлетворив свой интерес, они тут же собираются уходить. Отчаявшаяся бедняга осмеливается задать вопрос:
— А что же с этим делать?
— Что хотите. Мешает — отрежьте. Нет — живите так.
Глава 4.
 
Операционная — потолки высоченные, помещения крошечные. Когда ты, возлежа на собственной кровати, въезжаешь в первое, возникает ощущение, будто попал в магазин Леруа Мерлен сразу после землетрясения — такой там квардак!
Не успеваешь прийти в себя от увиденного, как уже оказываешься во втором предбаннике. Там всё выглядит поприличнее: металлические шкафы от пола до потолка, ничего особенно не валяется, середина заставлена каталками. Люди входят, выходят, запихивают в шкафы связки каких-то трубок, что-то выуживают — и тут же испаряются. Одного страдальца привозят, другого увозят, а ещё спящих — мощный дядечка, будто мешки картошки, привычно перебрасывает с операционного стола на кровать. Персонал снуёт туда-сюда, каждый при деле.
К счастью, есть специальная медсестра — чтобы подойти к тебе, вывести из растерянности, поговорить пару минут: что-то сказать, что-то спросить. Мило болтаем с ней о родинах и языках — оказывается, она румынка по маме и венгерка по папе. Дважды интересуется: с какой стороны резать — наверное, чтобы случайно не отхватить не ту ногу. В третий раз о том же спрашивают уже в самом операционном зале. Быстро подкатывают к кровати операционный стол, сам перебираешься на него — и вперёд, туда, в святая святых. А там — кипит жизнь: одна бригада уходит, другая приходит, и ты уже совсем не ты, а просто — «операционное поле».
Анестезиолог перебрасывается с тобой парой слов, показывает «хлопушку» с газом… медсестра быстро подключает приборы, нахлобучивает на твоё изумлённое лицо маску… дышите… не дышите… пуск… Просыпаешься часа через два–три — кому как повезло — уже на своём ложе в предбаннике, с огромным волдырём на верхней губе от металлической трубки для интубации (лежишь ведь фэйсом на тэйбле, который изогнут в виде буквы «П», — в позе раненой птицы — крылья распластаны в стороны, лапки свисают вниз). Чего только в тебя не понатыкают, пока ты паришь — где-то там, в призрачном эфире!
Потом — несколько слов с хирургом, и, уже без лишних, совсем не нужных деталей в позвоночнике, свежезаштопанный, едешь назад в палату, чтобы начать жизнь сначала.
Правда одна бедолага провела там восемь часов — отключилась, перестала дышать, и ей пришлось делать трахеостомию. Но она довольно скоро ожила, в момент смолотила ужин — как будто и не было наркоза. И уже на следующее утро бодренько бегала по коридорам — ноги у неё в порядке — и куда-то надолго исчезала, подозреваю, покурить. Разбитная такая дамочка Моника с татуированными бровями и руками.
Ну, а я хожу — как диковинный отпрыск нежного союза
медведя с каракатицей…
Глава 5.
 
Мой нейрохирург — его имя звучит как чудная мелодия — Фелиппе Андрес Тривик-Барриентос. В нём пенится жгучий испано-латиноамериканский коктейль с северными или центральноевропейскими нотками. А мне почему-то слышится в нём напевное и лиричное «Amigos para siempre» Сары Брайтман и Хосе Каррераса...
Лет тридцати пяти, приятный, внимательный, обходительный. Характерная южная внешность: тонкое, подвижное лицо, буйные чёрные кудри. Он не только починил мою спину, но и подарил мне совершенно особенную заботу и внимание. Признался, что у него молодая русская жена — красавица, умница, отличница, спортсменка-наездница — показал мне её фотографию в обнимку с великолепной гнедой лошадью. Когда он говорил о жене, было совершенно ясно, что он бесповоротно влюблён и счастлив.  Расспрашивал о Москве, в которой, увы, не побывал.
Другие хирурги приходили к своим пациентам один–два раза: на следующий день после операции и иногда перед выпиской, а мой забегал каждый день. Заскочил попрощаться — очень тепло и искренне — я пожелала ему любить, беречь и лелеять свою красавицу!
Ещё один чудесный доктор — физиотерапевт. Молодой, мягкий, милый, общительный, светлый и весь какой-то… плюшевый. Приходит, прогуливает тебя по коридорам (один круг — 150 метров), заставляет подниматься по лестницам. В первый раз, перед самой лестницей, я в отчаянии вскричала:
— О нет! Я не смогу! — а он только улыбнулся:
— Смелее, у вас обязательно получится.
Болтали с ним о жизни, о зигзагах моей судьбы. После наших прогулок я, с трудом отдышавшись, чувствовала, как ко мне приходит уверенность: да, я справлюсь!
Глава 6.
 
Ну и напоследок — о моих подружках. Те, кто приходил на плановые операции, обычно уже на четвёртый день отправлялись домой, так что через нашу палату их прошло немало. С тремя из них у меня сложились особенно тёплые, дружеские отношения.
Как-то поздно вечером в палату привезли девушку «с татуировкой дракона» и золотым кольцом в носу. Такая нереально высокая и тонкая, что было страшно: а вдруг сломается. Бедняжка так кричала и стонала, когда её укладывали в постель, что все мы застыли от ужаса…
А утром она встрепенулась — и оказалась вовсе не опасной, а яркой, общительной, неугомонной и неожиданно — очень чувствительной и ранимой. Закончила Венский университет, изучала историю и археологию, устраивает художественные выставки и концерты классической музыки, путешествует, любит языки и стихи, широко и мудро смотрит на шторма, бушующие в нашем неспокойном мире. Была в России и кое-что помнит по-русски. Так что у нас с ней оказалось много пересечений и было о чём поговорить. Просила почитать ей мои стихи, вслушивалась в музыку слов — и… на её глазах блестели капельки слёз. И имя у неё чудесное — такое весеннее, звенит, как колокольчик, — Верена Кубичек.
Беда случилась с ней, когда она резко вонзила шпоры в бока своего скакуна с мотором. Тот взвился на дыбы и с размаху ударился о землю — спина наездницы не выдержала.
К Верене приходили суровые парни-байкеры, таскали чернику с малиной, которыми все мы потом лакомились. Их грозные лица совершенно преображались, когда они улыбались своей подружке — застенчиво и душевно.
Верена очень страдала в застенках, и её даже отпускали домой на все выходные. А в какой-то момент её вены вдруг забастовали и стали ловко уворачиваться от иглы — поставить новую капельницу никак не удавалось, и у неё, вконец измученной и исколотой, случился нервный срыв. Пришлось отогревать её на своей груди, укладывать в постель, показывать как дышать диафрагмой и быстро расслабляться. А потом, когда я легко массировала ей затылок, она почти задремала, промурлыкав, что мне обязательно нужно записывать аудиокниги — с таким-то целебным голосом! Вот так-так...
Верена показала мне видео со своего последнего концерта: бархатная темнота вечера, внутренний двор старинного замка, жёлтые стены и стрельчатые окна в мягком свете, девушки в изящных чёрных платьях, одухотворённые лица, скрипки, альты, виолончели, дивные звуки музыки… Ах… как же мне захотелось туда.
Глава 7.
Вторая — удивительная Дорис Шнеевайс. Почти Белоснежка — редкий, необыкновенно светлый человек. Немного за сорок. Профиль — как у императора Максимилиана I Габсбурга. Но стоит ей заговорить — и лицо тут же становится мягким, симпатичным, а в глазах светятся понимание, сочувствие и любовь.
В ней — столько добра, участия и тепла! Она — социальный педагог. Работает с детьми, которых спасают из неблагополучных семей и помещают в группы, где они живут вместе. Дорис с ними каждый день. Отогревает, показывает, что бывает другая жизнь — не только боль и унижения. Гуляет, разговаривает, обнимает, играет, читает, водит в зоопарк, провожает в школу — совсем как мама.
Я слушала её, восхищалась и поражалась: как у человека хватает сердца на такое? А она рассказала байку:
— Через пять лет — чувствуешь: всё, больше не могу.
— Через десять — может быть, всё же смогу.
— А через пятнадцать — я всё смогу.
Секрет — не погружаться в чужую боль, а приглашать в свой мир.
У неё две дочки. И хотя она бесконечно влюблена в свою профессию, признаётся, что ни одной из них не посоветует выбрать её: знает, какова цена.
В ночь после операции у меня случился кризис — впечатлительный желудок взбунтовался после наркоза и до утра бесчинствовал — это была, наверное, самая жуткая ночь в моей жизни. Сёстры не могли мне помочь. А она — очень-очень-очень меня поддержала.
Вернувшись домой, Дорис сразу прислала всем нам тёплое письмо с добрыми пожеланиями. А потом ещё пару раз приходила — просто навестить.
Её девиз: «Будь позитивным!» Как это мудро — смотреть на всё со знаком плюс.
С благодарностью принимать малое.
Достойно встречать испытания.
Отыскать в себе главное — и бережно хранить его, несмотря на…
Трудно? Да, нелегко. Особенно поначалу. Но ведь можно попробовать? А там, глядишь, и…
Глава 8. Последняя.
Ну и — добрейшая восьмидесятилетняя бабулька Эли — Элизабет. Чудесная и мягкая, правда, слегка невменяемая. У неё было плохо и с ногами, и с руками, и я взяла над ней шефство: причёсывала, намазывала бутерброды, резала мясо, приносила воду и чай. Показывала, как правильно вставать, садиться, поворачиваться, учила тренировать пальцы рук, перекатывая между ними соломинки для воды. Эли знакомила меня со своими многочисленными племянниками и племянницами и с гордостью демонстрировала им наши успехи. Семьи и детей у неё никогда не было — прожила жизнь с мамой.
Через несколько дней после операции её руки-ноги стали потихоньку оживать, и мы уже вместе с ней и с её бегунками гуляли по коридору и болтали о том, о сём. Ей было страшно интересно, что же я за птица такая и откуда прилетела? Я приставала к ней с вопросами по немецкой грамматике, и она с энтузиазмом и вдохновением меня учила, а я называла её своей замечательной учительницей, от чего она сразу расцветала. Совершенно прелестная бабулька! Я её очень полюбила — да и как такую не полюбить? Когда пришло время мне отправляться домой, она долго держала меня за руки, не в силах расстаться.
 
Надо сказать, что поначалу, когда на меня обрушились потоки беглой немецкой речи, всевозможных тембров, ритмов и акцентов — я, совершенно ошеломлённая, была в состоянии обсуждать медицинские вопросы только по-английски. Через несколько дней, понаслушавшись всякого, проштудировав брошюру об «ужасах» операции и правилах поведения после неё, я подковалась и расслабилась. Решила: уж если привалило счастье потренироваться в языке — грех упустить такую возможность, и поймала кураж, к великому удовольствию и облегчению окружающих. Сёстры радостно делились с врачами новостью:
— Она говорит по-немецки!
Отдельное спасибо тебе — Эли. Без тебя бы — просто никак!
~ ~ ~
 
Интересно, что в допетровские времена на Руси использовали не привычные нам арабские цифры, а буквенную нумерацию — весьма хитроумную:
первые 9 букв кириллицы обозначали единицы (А = 1, В = 2, Г = 3 …),
следующие 9 — десятки (И = 10, К = 20, Л = 30 …),
потом сотни (Р=100, С = 200, Т = 300 …).
Этим чудом одарили нас изощрённые византийцы, а тех греки. Куда же делась буква «Б»? У греков её не было, так что и у нас она не использовалась для чисел.
Когда я слушала книгу «Лавр» о временах Средневековой Руси, столкнулась с этим и заинтересовалась — как же оно выглядело?
Посчитала: «ДВОР» (Д = 4, В = 2, О = 70, Р =100) — получается 176. Голову сломаешь! Как же они мучились, бедняги наши древние.
Подумала: а как обозначались тысячи? Ведь букв не хватило — и пришлось как-то выкручиваться. Выкрутились очень изящно и художественно: вокруг букв поставили загогулины:
— для тысяч — завиток;
— для десятков тысяч — круг;
— для сотен тысяч — пунктирный круг;
— для миллионов — круг из запятых.
Наш 2025 год они бы записали как ;ВКЕ. Так-то вот!
~ ~ ~
 
Вообще-то я — из тех, над кем подтрунивают: ушёл в себя — и не вернулся. Бывало, мы с мужем бродили по парку, и он, взглянув на меня, говорил: «Подними голову и смотри».
Чем дальше уходят в прошлое наши прожитые вместе годы, тем больше я открываюсь бесконечной мудрости этих простых слов. Почти библейских — из Откровения Иоанна Богослова: «Иди и смотри». Только без мрачной пелены апокалипсиса.
Как же меняется мир, если научиться смотреть — и видеть, слушать — и слышать...
Чтобы почувствовать себя счастливым, иногда достаточно — увидеть улыбку случайного прохожего… каплю влаги в жёлтом сердечке незабудки среди нежной бирюзы … отыскать в густой траве спелую, тёмно-бордовую ягоду земляники — и раздавить её языком, ощутив неповторимо сладкий, земной вкус… посчитать, сколько точек на глянцевой спинке божьей коровки, и позволить ей, расправив прозрачные крылышки, взлететь с твоего пальца… или услышать отчаянную, щемящую песню шального соловья…
~ ~ ~
 
Давным-давно, как-то в начале июля, на пустынном берегу тёплого моря, где вокруг — только песок и несколько старых разлапистых деревьев, мы разбили небольшой палаточный лагерь. Там мы — девчонки и мальчишки, девятиклассники — жили, загорали, купались, резвились, а в свободное от отдыха время работали на виноградниках — за кормёжку.
Надо сказать, дело это было совсем непростое. Разъярённое солнце с упоением поджаривало наши плечи и затылки. Руки саднили от своенравного мочала, которым мы подвязывали виноградные лозы. Вокруг вились и кружились в нескончаемом вальсе какие-то приставучие, злобные насекомыши, жаждущие полакомиться нашей юной кровью. Проработав часа четыре, мы с трудом доползали до разбитого радикулитом грузовика, в котором нас — изголодавшихся и утомлённых яростным полуденным солнцем — отвозили назад в лагерь. Мы сметали в два счёта немудрёные, но восхитительные котлеты с макаронами, а потом валялись на пляже, болтали, качались на ласковых волнах и приходили в себя…
Но самое интересное происходило уже впотьмах. Однажды ночью мы — несколько девчонок — в зыбком свете луны, пришпиленной к чёрному бархату неба, бесшумно прокрались по задворкам к большой мальчишеской палатке. Притаились там, не дыша, опустились на песок и прислушались к звукам, доносившимся изнутри. Они не спали…
Конечно, пришли мы совсем не для того, чтобы подслушивать, а за тем, чтобы измазать их зубной пастой — за вредность. Но их слова заставили нас разжать вмиг ослабевшие руки, наше «оружие» выскользнуло и тихо скатилось на песок.
«Ненавистные» мальчишки говорили о НАС. Разговор был тихий, раздумчивый, полный мягкой мудрости и восхищения НАМИ. А мы-то были абсолютно уверены, что для них мы — и не люди вовсе, а объекты дерзких насмешек. Существа с косичками, за которые так приятно подёргать.
Это была песня! Живая, искренняя, поэтичная, тёплая, светлая. Мы застыли — совершенно обезоруженные и ошеломлённые. Это было так прекрасно и так волшебно — услышать нежную ночную мальчишью серенаду и понять, что у них такие же трепетные и чувствительные души, как и у нас.
А назавтра был день Ивана Купалы. Пылал костёр, летели в ночь невесомые, шальные искры, звучали песни. Почему-то самой популярной была «O Sole Mio», которую одна голосистая девчонка всё повторяла и повторяла на бис. Мы тихонько подпевали и потом долго-долго сидели — притихшие, — потому что впервые по-настоящему задумались о том, что на свете есть чувства и есть любовь. Искры всё так же взвивались ввысь — неоново-рыжие, танцующие точки и тире: точка тире точка точка, точка точка тире тире, тире точка точка точка, тире тире тире, точка тире тире точка, тире точка точка тире = ЛЮБОВЬ!
Уже в ночи мы пустили по лунной морской дорожке свои венки — из бледненьких, тонких цветов и трав, которые сумели надёргать в песках, — и что-то загадали… Конечно, они уплыли и не вернулись — но это было совсем-совсем не важно.
~ ~ ~
       
Ребята мои — в горах, а я плавлюсь от жары и пасу перепёлок. Тридцатипятиградусная погодка погуляла, пошалила по Италии, Греции, Турции, дала нам чуть передохнуть — и снова здесь. Шустрые, горолюбивые и несгораемые австрийские пенсионеры бодренько бегают по кручам на двух тысячах метров без головных уборов. Что русскому смерть, то австрийцу…
Тоскую, разглядываю вершины, водопады и ледники, слушаю по телефону песни сурков. О чём они? О любви? Или о… ходят тут всякие?
~ ~ ~
       
Дремлет старый дом.
Кувшинка — на зеркале
воды. Как тихо.
Что помнят эти камни?
О чём молчат платаны?
      
Замок Лакенбах. Там мы провели чудесное воскресенье.
В замке сейчас интереснейший музей. И… отель.
~ ~ ~

Слушала роман «Щегол», и вспоминала улицы Амстердама. Его пряничные дома, бесконечные каналы, увитые цветами баржи очаровывают — хочется задержаться, раствориться в уюте и непохожести этого особенного места. Мы были там недолго, всего полдня — к Рембрандту и Ван Гогу попасть было нереально, но по городу побродили, так что впечатления остались своеобразные — уличные.
      
Когда мы с мужем вышли из порта, нас встретили огромнейшие стада припаркованных велосипедов, сиротливых и грустных. Их были сотни!..
Мы пробирались запутанными улочками к Старой церкви. Перешли через очередной канал по горбатому мостику и сразу уткнулись носом в витрину с устройствами из коллекции изобретательного маркиза де Сада — отшатнулись. На углу, у двери своего «офиса», сосредоточенно говорила по телефону деловитая, строгая «училка»-брюнетка, миниатюрная, со скромным пучком на гладко причёсанной головке, в чёрных очках и изящном чёрном кружевном белье. Прошли мимо — ну что же, бывает.
Время было утреннее, улочка — короткая, окна-витрины по обеим сторонам плотно задрапированы. И мы отважились пройти. Вдруг прямо рядом со мной резко распахнулась занавеска: перед нами предстала белокурая дива в неглиже с божественным телом и ослепительно прекрасным лицом. Она чарующе улыбалась. Мелькнула мысль: таких не бывает! Богиня призывно взглянула на меня своими русалочьими глазами — из нас двоих она почему-то выбрала именно меня — плотоядно щёлкнула белоснежными, безупречными зубками и стала изящно помахивать рукой, приглашая зайти. Я подскочила, бросилась прочь, на ходу унимая сердцебиение, и мы уже вместе рванули к видневшемуся впереди выходу из нехорошей улицы. Чур меня! Отдышались, пошагали дальше.
Прямо за Королевским дворцом на тротуаре живописно раскинулись юноши с короткими стрижками, в чёрных костюмах, припорошённых пылью, и слегка помятых, но всё ещё белых рубашках. Они плыли в своих причудливых снах, не реагируя на спотыкающихся о них прохожих. Даже не знаю, что это было за племя.
       
Неподалёку плавучий экскаватор чистил дно — зрелище не слишком аппетитное, но занимательное. Жизнь.
Прямо на мостике стояли столики. Присели, попили кофе, полюбовались проплывающими под нами лодками и бесконечной очередью в музей Анны Франк в соседней улочке. Углубились в жилой квартал, по слухам, богатый, но с виду ничего особенного: обычные домики стоят плечом к плечу, горшки с цветами и ленивые кошки.
Вдоль каналов, у кофе-шопов, за круглыми столиками с чашечками кофе сидели-болтали парочки — девочки и мальчики в разных сочетаниях. Поверх их голов струился сладковато-терпкий, немного смолистый дымок. Свободный город…
~ ~ ~
      
Я — впервые после долгого перерыва — отважилась выйти в свет. Пока ещё с костяной ногой, но всё же.
Все вместе съездили в замок Шлоссхоф — как-то я уже о нём писала. Погуляли. Подышали. Снова встретились со своими любимыми зверушками: полюбовались, погладили, приласкали, угостили.
       
Знаете, какой нежный, тёплый и бархатный нос у лошади? Как доверчиво приникает к тебе белоснежный, голубоглазый малыш-ослик с мягкой, шелковистой шёрсткой? Как общительны бывают павлины? И какой душераздирающий рэп они самозабвенно выкрикивают?
Только суслики нас упорно игнорировали. Жили своей жизнью — бегали по делам туда-сюда. И никакого внимания к людям. Несколько месяцев бедолаги были изолированы — из-за страшной болезни «рогов и копыт», которая нагрянула из Венгрии и Словакии. Вот и одичали.
Всё равно было здорово!
~ ~ ~
В стародавние времена совсем рядом с нашими местами была граница Римской империи. За Дунаем бродили-шалили кожано-шерстяные германцы в ушастых, зверовидных шапках, и римлянам
приходилось строить здесь крепости и военные лагеря.
   
Двадцать минут на машине — и мы в древнеримском городе Карнунтум. Он был процветающей столицей провинции, в нём живали Тиберий и Марк-Аврелий. Его не раз разрушали и возрождали — но к концу IV века он окончательно опустел.
Сейчас на древних фундаментах стоят каменные дома с красными черепичными крышами. И построены они точно так же, как это делали римляне: вручную, из дерева, извести, глины, камня и кирпича — и точно такими же инструментами.
   
Дома теснятся и жмутся друг к другу, в каждом — крохотные внутренние дворики и маленькие садики. Входишь — и переносишься на два тысячелетия назад. Всё живёт и дышит: дымят печи, на стенах — грубоватая штукатурка, на полках — амфоры для масла, рулоны тканей, корзины, простая глиняная посуда, в комнатах — незатейливая деревянная мебель, занавеси. Разбросаны подушки, лежит забытая кем-то одежда…
       
Вдыхаешь запахи стен и мебели — и веришь, что хозяева только что вышли за дверь. Хочется присесть и дождаться их возвращения.
   
Из трактира доносятся и щекочут нос пряные ароматы еды. Можешь её попробовать — ну очень своеобразная! Головастые ребята, эти древние римляне — умельцы, рационализаторы. Безумно интересно разглядывать, как всё у них устроено и продумано: и вентиляция, и отопление, и канализация.
   
В богатых домах на полу — изящная мозаика, а сами полы тёплые! Под ними — каменные лабиринты для горячего воздуха. На хозяйственном дворе топится дровяная печь, а в бочки собирается дождевая вода.
Но самое великолепное — термы. Огромное здание с высоченными потолками, тремя купальнями и залами для отдыха. Бассейны из каррарского мрамора, на потолках и стенах — росписи. Красота!
      
Первый зал — прохладный, в бассейне вода не подогрета. Здесь можно прилечь, отдохнуть, понежиться после купания, побеседовать или поиграть со знакомыми в неведомые нам, сегодняшним, настольные игры. В следующем зале температура 25-30 градусов — чтобы слегка разогреться. В самом жарком — уже 35 градусов, и вода в бассейне горячая на ощупь. На ступеньке бассейна какая-то древнеримская чаровница сбросила бикини и сандалии. Здесь настоящая парная — через пару минут мы, еле дыша, выскакиваем на воздух.
   
Во дворе, на возвышении — контейнер со свежей водой. Она течёт в бассейны через древний бойлер и подогревается. Утверждают, что это единственные в мире действующие римские термы.
В общественных туалетах всё культурненько, но — никакого уединения: сиденья выстроены в ряд, народ приходил туда не только по необходимости, но и поговорить о вечном и посплетничать. Канализация устроена с умом: проточная вода течёт по узким каналам, выложенным камнем, и уносит лишнее.
   
В Помпеях, конечно, всё настоящее и производит мощное впечатление — Везувий постарался, законсервировал. Но здесь удалось воссоздать «почти настоящую» жизнь и уют, и от этого становится необычайно тепло.
~ ~ ~
   
Замок Локенхаус. С XIII века.
Умели же жить средневековые графы и бароны! И как только они умудрялись строить свои замки на высоченных кручах — вгрызаясь в камень, возводя немыслимо высокие башни, мощные стены, запутанные лабиринты комнат, где жили, пировали и совещались за круглым столом рыцари.
      
Я не устояла и, презрев свою ещё не вполне очнувшуюся ногу, полезла за внуком на дозорную башню по смертоубийственной винтовой лестнице. Взобралась на самую верхотуру, отдышалась, обозрела из узких окошек горы и долины… Коварного неприятеля не обнаружила. Ну, и слава богу!
    
Но самое удивительное — в одном крыле замка и прямо в опоясывающей его стене устроена гостиница. Атмосферненько жить в таком местечке! Конечно, если не смущают комната пыток по соседству, закопчённые потолки, темницы, потайные ходы тамплиеров, призрак Кровавой графини, питавшей страсть к ваннам из крови девственниц, ведьмы из соседних болот и бесчисленные летучие мыши, копошащиеся и пищащие прямо над головой.
   
Отель — там, где разноцветные окошки. Мыши — под крышей. А в стене над обрывом — таинственный вход в номера.
~ ~ ~
 
Вы только взгляните на них. Они ведь — почти люди. Сосредоточены, напряжены, мускулисты, сильны, знают, чего хотят. Царицы ночи!
Давно это было, однажды я увидела днём летучую мышь — бедняжка лежала на земле под деревом, наверное, раненая. Подошла… но не решилась дотронуться, помочь. Ну уж ооочень страшненькая: мохнатенькая, ушки торчком, мордочка морщинистая, носик чёрненький, пятачком, зубки острые, оскаленные, перепонки — как тонкая серая бумага… того и гляди, цапнет за палец.
А ведь летучие мыши — необыкновенные создания: интеллектуальные, преданные, и память у них отличная — они не только запоминают пути-дороги, но и знают друг друга «в лицо», по-настоящему дружат, находят пару на всю жизнь и живут по 30–40 лет.
Помню, как-то в Венском зоопарке я попала в тёмную комнату. Идёшь в кромешной тьме — шорохи, шелест, колебания воздуха, что-то мягкое и прохладное касается твоей щеки… Становится немного не по себе. Но вспоминаешь поэтичный рассказ «Этелефа, крылатый эльф» Сеттона-Томпсона — и выдыхаешь.
~ ~ ~
    
Так уж случилось, что мы живём на земле шлоссов и бургов. Этих замков и крепостей в наших краях не то, чтобы видимо-невидимо, но много. И очень разных.
Один совсем рядом. Последняя графиня умерла 70 лет назад, а вскоре нынешний хозяин увидел его, сразу влюбился, купил и постепенно привёл в чувства. Так и живут в нём этот древний старик, его бодрая, хорошо сохранившаяся жена и громадный пёс «дворянских» кровей.
 Долго звоним у входа, и наконец появляется босоногая хозяйка — с умело подретушированным и очень приятным лицом. Впускает нас, обводит рукой открывшееся, как однажды сказал внук, «ценное старьё»: ходите-смотрите-выбирайте. И легко отступает по пыльным каменным плитам, теряясь в лабиринте комнат и коридоров.
Старички обитают в одном крыле, а всё остальное — россыпи самых невообразимых вещей: мебели, посуды, оружия, потрёпанных звериных чучел, детских игрушек, светильников и люстр, книг, картин, афиш, замшелых библий, религиозной утвари, замков, ключей и предметов, о назначении которых сразу и не догадаешься.
Только в одном из залов собраны действительно дорогие сервизы и мебель. Всё остальное отдают почти даром. Лавировать между этими богатствами непросто, но оно того стоит. Это история: потрёпанная, запылившаяся, но всё ещё живая. Мы всегда уходим с чем-нибудь: то со старинным ружьём, то с керамическим панно с птичками, то с гравированными стаканами…
А старый хозяин с удовольствием пробивает чеки, приговаривая, что главная его мечта — чтобы все эти вещи обрели новую жизнь: «Отдам в хорошие руки».
Пока хозяйка упаковывает стаканы, выхожу на просторный балкон с потрескавшимися плитами и балясинами. На выщербленных мозаичных столиках, в старинных вазах растут помидоры. А внизу — заросший сад с фонтаном, где по траве вперевалку бродит десяток жирных гусей, которых дама выпестовала своими руками и каждому дала имя.
Дети и внуки живут в Вене, и им всё это неинтересно. Замок потихоньку ветшает. На восстановление средств уже нет. Увы.
Ах, как щемит сердце от этой умирающей красоты…
~ ~ ~
 
Всё затихает…
Август почти истаял
в ночной прохладе.
Птицы забыли песни…
А на воде — жёлтый лист…

Для истребления предосенней хандры:
для рук — кот;
для глаз — цветочки-листочки-облака;
для ушей — музыка;
для носа — утренняя свежесть;
для вкусовых бугорков — яблоки-груши;
для души — ваби-саби + моно-но аварэ (очарование несовершенства + ускользающая прелесть вещей).
Принимать 3 раза в день, независимо от приёма пищи.
Можно и чаще.
~ ~ ~
 
Не чудо ли эта фотография!

Белое на белом…

Белые волки,
Белый снег,
Белое небо,
Белый бег.

Белое облако,
Белый след,
Стужа завёрнута
В белый плед.

Белое солнце,
Белая высь,
Белая правда,
Белая жизнь.

Белые сумерки.
Белая тишь,
Белое счастье —
Ты… летишь…

Прямо отсюда —
В белое чудо.
~ ~ ~
   
Вернулась к себе домой — не прошло и четырёх месяцев. Домой… Раньше я говорила к себе. Вот ведь как удивительно прикипаешь к месту, где свила гнездо. И уже не ты в нём, а оно — в тебе. Все прежние, оставленные-покинутые (их у меня было шесть), остались далеко в прошлом. И самое последнее, в котором прожила 40 лет, уже тоже — только в воспоминаниях. В каждом что-то осталось: веточки, пёрышки, скорлупки…
А дома всё на месте: и любимая ореховая аллея, и кудряво-зелёные холмы, и взбегающие вверх по ним строчки виноградников, и шустрые, приветливые велосипедисты-пенсионеры…
В душе что-то расправилось, раскрылось, стало тепло и пушисто. И сверху опустилось ОНО — у-ми-ро-тво-ре-ни-е.
Думала, для начала пройдусь недолго, но не удержалась — дошла до самого источника. Поразительно, но уложилась в прежние 24 минуты. Не всё ещё потеряно!
Вспомнилось моё прошлогоднее — появившееся из воздуха в такой же сентябрьский день, у того же источника, и присевшее на плечо. В тишине рождается сокровенное.

Я — ветер. Я — воздух. Я — птица,
Застенчивый шёпот криницы.
Я — кроны, я — ветви, я — травы,
Зелёная поросль дубравы.

Я — облако в кружеве света,
Пьянящая свежесть рассвета.
Я — бабочки нежные крылья,
Цветок, припорошенный пылью.

Я — горы, поток водопада,
Я — камни, притихшие рядом.
Колосья, согнувшие спину,
Над озером — мачт паутина.

Осенней листвы трепетанье,
Томительный стон увяданья.
Природа сроднилась со мной.
Пожалуй, пора мне домой :).
~ ~ ~
   
О пользе камыша.
Ничего не растёт просто так. Всё зачем-нибудь да нужно.
К примеру — камыш. Стоит по колено в воде… пугается ветра… шуршит от волнения… стареет, умирает, ложится на дно вязким покрывалом…
А ведь в нём гнездятся и выводят птенцов тысячи озёрных птиц, а по берегам бегают бесчисленные зверушки.
Он даёт больше кислорода, чем лес такой же площади. К тому же быстро растёт — знатоки говорят, по 10 см в день.
Для того, чтобы обновить камыш, раз в 10 –15 лет его просто сжигают — и он, упрямец и жизнелюб, скоро опять встаёт стеной. Конечно, это не слишком полезно для воздуха, но считают, что вред от этого меньше, чем если бы его просто скашивали: комбайны могут повредить корни, и тогда его уже не восстановить.
Всё это моим ребятам рассказал экскурсовод, с которым они не так давно, как-то ранним утром, плавали на лодках по нашему озеру.
Атмосфера на озере — идиллическая. Всё — спокойствие и гармония. Люблю посидеть на берегу, посмотреть на воду, небо и раскачивающийся частокол мачт. Сказка…
~ ~ ~
 
Кисея дождя,
а на стекле — мокрый лист.
Дождь будит мысли,
ветер уносит их прочь…
Пустота… я снова жду.
~ ~ ~
 
Нас страшно полюбила соседская кошка. Её хозяева – минималисты, и на их травке особенно не разгуляешься. А у нас и кипарисы, и вишни-яблони, и малина, и виноград, и пампасы из декоративной травы и цветочков, и садовый домик, и детский пиратский корабль, и деревянная решётчатая пергола, по которой можно разгуливать туда-сюда, подняв хвост антенной, ловко переставляя лапки след в след и поглядывая, всё ли в порядке на вверенной территории. Но, конечно, самое потрясающее – великий и ужасный робот-газонокосильщик. На него можно охотится! Подкрадываться, напрыгивать, бегать наперегонки, прятаться в кустах и внезапно выскакивать... В общем, сплошные приключения.
Похоже, что киска считает наш сад своим, потому что пару раз я видела, как она гнала по дорожке здорового чужого котяру, а ведь она маленькая и изящная. Зверь был вытеснен к границе, и в панике бежал.
Появляется она обычно рано утром – есть у неё любимый лаз через камин, делает круг почёта, проверяет, всё ли на месте. Обязательно проходит через террасу – летом обе двери открыты. Никого не видит, никого не слышит. Работает. А и правда, кому же ещё позаботиться об участке, как не ей?
Как-то её хозяева уехали в отпуск на неделю. Оставили только двух взрослых сыновей, которые с киской особенно не занимались, и она совсем переселилась к нам. Облюбовала коврик на террасе и тихо сидела там, думая о своём, кошачьем. Из задумчивости её выводил только наш домашний робот-пылесос. Завидев его, она тут же подбегала к стеклянной двери, вытягивала голову, округляла глаза, замирала и, подрагивая хвостом, стояла — следила за неведомым зверем, которому посчастливилось бегать по запретной комнате. Скоро хозяева вернулись, и кошка пропала. Внук сокрушался, что она нас разлюбила. Но пресытившись объятьями, через три дня она опять нарисовалась на камине.
Кошка молоденькая, стройная, гибкая, трёхцветная, чёрно-бело-рыжая. Вдоль спинки ровненько, словно по линейке, черта – справа чёрная кошка, слева рыжая кошка. На передних лапках белые носочки, на задних – гольфы, а мордочка чёрная, с виду диковатая и опасная. Её хозяин рассказывал, что привёз кошечку, совсем крошечную, из Хорватии, куда ездил навестить родственников. Бедняга от переживаний в машине, навсегда испугалась и стала очень недоверчивой и осторожной. Мне она только однажды подставила ушко, когда я налила ей молочка.
Но стоило мне выйти погулять-похромать по дорожке в саду, кошка тут же материализовывалась и шествовала за мной на некотором отдалении. Как только я к ней поворачивалась, она тут же пряталась в клумбе и поджидала, пока я снова не пройду мимо, чтобы пристроиться в тыл. Такая у неё была игра.
Единственный, кому она позволяет вольности, – это внук. Стоит ему крикнуть: «Мици! Мици!» — она тут как тут на камине. Даётся погладить и даже недолго терпит, когда он её за хвост таскает. Правда когти она всё-таки выпускает, чтобы не зарывался. Неприступная барышня.
Мици очень ловко ловит бабочек – для неё они особый деликатес. Внук летом даже бегал с сачком по участку, чтобы порадовать свою подружку угощением.
Однажды, как положено, она притащила мышь и гордо положила перед нами на траву. Поскольку мы восторга не выразили, кошка обиделась, схватила мышь поперёк обмякшего тельца, голова с одной стороны свешивается, хвостик с другой, и исчезла в камине. Наверное, хозяева к замученным мышам относятся благосклоннее.
Недавно невестка рассказала мне, что кошка утром заходит на террасу, а вторая дверь закрыта, пройти насквозь не получается. Непорядок! Сразу — мяу-мяу: «Почему дверь закрыта? Открой! У меня утренний обход».
~ ~ ~
 
Вот и октябрь. Осень повзрослела, стряхнула юную мягкость, посуровела, нахмурилась. Раздражённо отмахивается ветром, обдаёт брызгами дождя, окатывает ночным холодом: «Ах, не до тебя мне». Неуютно, пришлось включить отопление.
~ ~ ~
 
Посмотрите на это парящее чудо — очень смахивает на мою неугомонную соседку-хищницу. Как я их понимаю, пернатых! «Вот так бы разбежалась, подняла руки и…»
Когда я была помоложе, меня всегда околдовывало ощущение скорости. Встречный ветер крепко обхватывает тебя, держит, не пускает,.. а ты разрываешь его объятия и летишь: на беговых коньках по искрящемуся льду, с высокой скалы — в синеющее далеко внизу окошко воды, на лыжах — с крутой, высоченной горы… Ух, захватывает дух! Правда, внизу может быть бах и шлёп, но это уже мелочи. Главное – ведь летела!
~ ~ ~
    
Пойма Дуная — заповедное царство мохнатых, пернатых, чешуйчатых. Рукава, заводи, отмели, плёсы, деревья и тишина. Только шумит запутавшийся в кронах ветер, и по верхушкам пробегают мягкие волны — одна, другая...
На прозрачной воде играют в пятнашки солнечные блики. Ноги тонут во влажном песке.
      
Вот здесь недавно тяжело протопал бобр: лопата хвоста слегка проборонила песок и смазала следы. А рядом легко пробежал другой зверь: барсук или, может быть, лисица. Под берегом укрылись чьи-то глубокие норы.
Пахнет влажной свежестью, плывёт — обнимает дурман малиновой недотроги: чуть коснёшься стручка, и он тут же выстрелит дробью семян.
   
На ветвях висят огромные вечнозелёные шары омелы. Мне всё время кажется, что в них живут какие-то сказочные существа, защищающие округу от злых сил. И, наверное, не только мне — раз на Рождество дома украшают веточками омелы.
Как хорошо здесь! Душа развернулась и, к счастью, обратно пока всё ещё не завернулась.
~ ~ ~
      
За последнюю неделю всё неожиданно пожелтело, побурело, и яркое разноцветное стёганое покрывало накрыло окрестные холмы и виноградники.
Загрустила соседская берёзка. Люблю их юными, нежными, невинными, трепетными — когда весной они распускают свои косы и ждут. А чего — и сами не знают. Наверное, любви.
Рука тянется погладить только что вылупившиеся полупрозрачные листочки, провести пальцем по прохладной, шелковистой белизне ствола.
Теперь они устало поникли. Их прелестные головки выжелтила осень, и сквозь потускневшие листья проглядывает какая-то обречённость и печаль.
Хочется утешить: «Ничего-ничего, милая, будет новая весна».
   
Иду дальше. Ш-ш-ш — тихо шумит камыш на озере.
Динь-динь-дон — поют, переговариваются снасти. Тонко, мелодично.
Это ветер мягко перебирает их струны.
Если бы я была Дебюсси, непременно разложила бы тишину на звуки и вновь собрала их в волшебную мелодию, добавила дыхание ветра, редкие крики птиц… и назвала бы её «Голос тишины».
~ ~ ~
 
Ох, уработалась я сегодня, устала — с самого рассвета не продохнула. Да и макияж, похоже, попортила. На сальсу вечером уже не полечу.
Королева наша капризная — только самую лучшую пыльцу признаёт, а я ещё и норму на сегодня не выполнила…
Дома дел невпроворот: в улье прибрать, детишек накормить. О муже позаботиться — утешить, массаж сделать, приласкать: должность у него ответственная, начальник охраны, выматывается за день. А кто, как не я, ему поможет?
Уфф… Вот только глаза прикрою — и вздремну минутку-другую…
~ ~ ~
   
Маленький Алекс любил поезда.
Когда он выезжал на прогулку, то сразу тянул ручку в сторону железной дороги, вопросительно смотрел и говорил с надеждой:
— Пзд!
Делать нечего — дедушка с бабушкой разворачивали коляску и ехали к поездам.
Сердце Алекса замирало, когда они проносились мимо — стремительные, бело-красные венские, сине-жёлтые — из Будапешта, или жёлтые с чёрным — из Братиславы. Ему хотелось смотреть и смотреть, и его маленькая душа ликовала от такой красоты.
Товарные поезда нравились ему меньше — неказистые, бесконечно длинные. То ли дело — скорые!
Вжик!
— Вень?
— Да, в Вену.
Вжик!
— Бать?
— Правильно, в Братиславу.
Волшебство!
Потом он полюбил шлагбаум. Тот стоит-стоит тихо, и вдруг — динь-динь-динь! — раз, и поднимает вверх свою руку с красным мячиком. Но гораздо интереснее, когда всё наоборот: шлагбаум стоит с поднятой рукой — динь-динь-динь! Вниз. Алекс вскидывается:
— Пзд?
— Да-да! Сейчас поедет поезд!
И снова счастье!
Он немного подрос и научился кататься на самокате. Каждый день они с дедушкой играли в замечательную игру под названием «Шлагбаум». Дедушка садится на корточки, протягивает вперёд правую руку, а Алекс на полной скорости мчится на поезде-самокате по узкоколейке — садовой дорожке. Подъезжает, шлагбаум говорит:
— Динь-динь-динь! —
поднимает руку вверх, и поезд лихо проносится мимо.
Потом — в обратную сторону, и так пока шлагбаум не упадёт от усталости.
   
Они с папой даже ходили в Музей поездов недалеко от Вены. Чего там только нет! Красавцы! А механизмы такие, что сразу внушают уважение. Можно даже покататься на поезде с настоящим паровозом! Но это опасно — дым такой чёрный, что сразу превратишься в трубочиста. Лучше уж на маленьком, почти игрушечном.
Шли годы, любовь не угасала. Начальник станции рассказывал маме, что есть и другие любители поездов, но Алекс — самый преданный. В награду начальник однажды даже разрешил ему перевести стрелку. Малыш обмер, затаил дыхание, протянул руку, вздохнул, выдохнул — и дёрнул рычаг. Рельсы со скрипом поехали в сторону и снова встали, как вкопанные.
Ах, какой же это был восторг! Нет, не восторг, а настоящее бла-го-го-ве-ни-е…
~ ~ ~
Прочитала о рыбкующих греческих кошках и вспомнила свою знакомую лису.
   
Она жила на Валдае, на крутом берегу красивого озера. В глубоком овраге, под огромной упавшей сосной, она когда-то, ещё совсем молоденькой лисичкой, выкопала большую уютную нору. Каждый год она растила в ней своих малышей, которые потом куда-то уходили — наверное, вон на тот большой остров, что совсем рядом.
Проснувшись с рассветом, она шла за добычей. Внизу на берегу удили рыбу добрые люди. Она садилась поодаль, смотрела на воду, на которой играли солнечные зайчики, жмурила глаза и терпеливо ждала.
Когда рыбакам попадалась мелкая рыбёшка, они всегда бросали её лисе. Дождётся, когда на траве соберётся побольше, аккуратно возьмёт всех в пасть — и назад, к малышам.
Уж как они рыбку любят! Повизгивают от нетерпения, отталкивают друг друга, норовят ухватить побольше. Но она приносит ровно столько, сколько нужно, и строго следит, чтобы досталось каждому…
Мы с мужем любили отдыхать, на Валдае. Тянуло нас туда и летом, и зимой. Вокруг — почти таёжные, мшистые леса, воздух — какого нигде больше нет, тёмная, прозрачная вода. Простор. Сказка. Приедешь, и через пару дней приходит лёгкость и вырастают крылья.
         
Озеро зовётся Ужин, но это совсем не об искушении вкушения, а о «вот такой ужины», поэтому и УжИн. На высоком косогоре, среди старых, задумчивых сосен, стоит нежно-бирюзовая сталинская дача — любил он там отдыхать. А рядом — россыпи земляники, малины, черники. За дачей, в овраге, и жила лиса.
 
Зимой мне нравилось бродить-петлять по её следам, но встретили мы её только однажды. За ночь намело огромные сугробы, с сосен свисали тяжёлые снежные лапы. Она остановилась на дорожке и замерла в пол-оборота — огненная, пушистая красавица на белом-белом снегу.
Взглянула на нас, отвернулась и медленно пошла дальше по своим лисьим делам.
А летом мы часто встречали её на набережной. Сидит, дожидается угощения, а потом трусит по траве домой с уловом. Худющая, драная какая-то, смотрит недобро — своими жёлтыми, звериными глазами. Рыбёшки свешиваются из пасти: хвостики — слева, головки — справа. Однажды я насчитала восемь штук…
Ах, как же хорошо там было!
~ ~ ~
 
Ноябрь — самый грустный месяц в году. Бедняга застрял между ярким праздником осени и белоснежной невинностью зимы. Бредёшь сквозь промозглый туман, под ногами что-то расплывается, хлюпает, чавкает. Деревья осиротели, и снег ещё не подсвечивает загадочной запутанности их ветвей. Вороны и воробьи — мокрые, жалкие. Топчутся, понурые. Недобрый ветер пробирается за воротник и жалит, как стая оголодавших комаров. Кругом серо, холодно, неуютно: то слякотно, то скользко…
Сегодня — четыре года, как я без него. Помню. Люблю. Разговариваю: «Ты бы со мной согласился. Ты бы за меня порадовался». Или даже: «Какая же я молодец! Ты бы мной гордился».
«Счастье — это когда тебя понимают». Как не принять сердцем эти слова, гениальные в своей простоте!
Мы с Вами разные, но я ощущаю ту ниточку тончайшего душевного шёлка, что связывает нас. Ваше внимание к словам, которые рождаются внутри меня, дарит тепло и бесконечно трогает. Пусть всё у Вас будет солнечно — и пусть Ваше счастье пахнет ландышами, скошенной травой, радугой и морским бризом.
А память о наших дорогих близких будет всегда хранить нас и баюкать в мягких облаках понимания и доброты…
~ ~ ~
   
Посмотрите, кого я встретила вечером на прогулке!
Иду в потёмках — и вдруг кто-то прошмыгнул прямо перед ногами — чуть не наступила!
Подумала: маленькая крыска. Рассмотрела — малютка-ёжик, в пол-ладони длиной! Тут же уткнул мордочку в траву — спрятался: «Меня здесь нет». Затаился, замер. Только колючие бока ходят в стороны — вдох-выдох, вдох-выдох, часто-часто. Дурашка!
Через пару минут, видно, надоело ему прятаться — высунул любопытную мордашку, смотрит на меня: «Кто это тут?» Не боится совсем, не убегает. Я посидела-посидела рядышком и пошла дальше. Пусть живёт спокойно своей ежиной жизнью.
~ ~ ~
 
«Сотворение мира IX», Чурлёнис, 1906 год.
Услышала это от Кирилла Серебренникова: суть искусства — неопределённость. Абсолютно так. Намёк, недосказанность, дыхание, дрожащая дымка, перемежающиеся полутона, ускользающий смысл, разбегающиеся фрагменты «бессмысленного». Простор: думай, что думается, иди, куда идётся…
А ведь многие как раз этого и сторонятся в книгах, картинах, музыке, кино — неопределённость беспокоит, тревожит, выбивает опору, зовёт туда, куда ступить боязно. Хочется понятного: здесь мы — там они, здесь белое — там чёрное, здесь красивое — там безобразное, здесь правда — там ложь, здесь добро — там зло… И хорошо, если «взрослые» объяснят, как всё это различить. Раз — и повесил бирочку, а потом только сдуваешь с неё пыль время от времени. А ещё лучше — вырубить в граните, чтоб уж на века.
А что, если дать себе шанс задуматься, разобраться в инаком, разглядеть, расслышать, проникнуться, почувствовать, постараться понять непостижимое? Сбросить с души пыльные чехлы, открыть, освободить в себе ростки нового, глубокого, неожиданного? Криволинейность затейливее, богаче и интереснее прямолинейности. Не хочется? Лучше в своём, тёплом, привычном?
Попробуем? А вдруг…
Что вы видите? Я это:
в тёмных глубинах что-то ворочается, клубится, обретает форму… что это — человеческие фигуры, пальцы, ладони?.. Они?.. прорастают, тянутся вверх, расцветают, ветвятся… Абсолютная метафора жизни! Всё связано со всем.
Помнится, в середине 1970-х в Третьяковке была большая выставка Чюрлёниса, литовского гения — художника, композитора, писателя. Мы просто ахнули — загадочный, странный, яркий, завораживающе-непостижимый. Вглядывались. Удивлялись. Восхищались. Раздумывали…
Эта выставка взорвала наше представление о прекрасном: оно расцвело фантастическими цветами, наполнилось диковинными животными, морскими брызгами, солнечными лучами, светом умерших звёзд и зазвучало волшебными звуками. В его картинах скрыта музыка, а в его музыке живут образы.
Как всякий гений, он жил на грани — и умер в тридцать пять в далёком 1911 году. Но как же он современен!
~ ~ ~
Роман китайской писательницы Чжан Юэжань «Кокон» многое мне объяснил о китайцах. Он заворожит тех, кто готов подышать её воздухом, тихо поразмышлять и посопереживать героям. Очень китайская, но понятная любому, потому что говорит о внутреннем, эмоциональном. Грустная и мрачная, сильная и глубокая, светлая и красивая
Мои представления о китайцах всегда оставались довольно поверхностными — с тенью восхищения и подозрения. Они сложились из исторических романов, рассказов китаеведов, изречений китайских мудрецов и злободневности.
Из личного опыта были только: милый китайский мальчик-студент, с которым мы жили в Англии в одном доме, и многочисленное семейство — с церемонными старшими и улыбчивыми, общительными младшими, с которыми мы как-то встретились в круизе. Да ещё китайские туристы — в отелях, на выставках, в театрах и в нашем любимом парке у Москвы-реки. Эти были либо небольшие и корявенькие, либо высокие красавцы — как тридцать три богатыря. Первые с умилением ворковали с нашими детишками, для вторых мы не существовали.
~ ~ ~
 
Часто перед сном закольцовываю и слушаю «Лебедя» Сен-Санса — не оркестрового, а изначального, камерного, того, что для виолончели и фортепиано. Эта музыка всегда успокаивает и погружает в тихую, светлую печаль. Нежная мелодия виолончели — как плавное движение лебедя по воде, а лёгкие всплески фортепиано — словно тихий разговор обтекающих его струй. Виолончель особенная, трогательная: её тёплый, глубокий, нутряной звук и мягкий тембр расслабляют и убаюкивают…
А перед глазами, на чёрном бархате сцены, плывёт непостижимая белоснежная Майя Плисецкая, и живут, страдают её невероятные руки — крылья… В детстве меня всегда околдовывал именно её лебедь. Он так красиво умирал. Сердце моё щемило, когда, пытаясь подняться, лебедь взмахивал крыльями — но всё напрасно, ему уже не летать. Он бессильно складывал ослабевшие крылья и ронял их, а потом одна из ладоней вдруг слегка разворачивалась, медленно опадала — и пёрышко-мизинец тихо опускалось на пол.
Мы с папой снова и снова, затаив дыхание, ждали этого момента. Увы, я не могу найти то самое исполнение. А жаль — в той упавшей ладони было столько боли и смысла.
~ ~ ~
 
Умерла Клаудия Кардинале — редкая красавица и очень хорошая актриса. И её красота как-то человечнее, чем у таких икон, как Софи Лорен или Джина Лоллобриджида. Помню, как ходила в «Иллюзион» на Котельнической где-то на рубеже 80-х смотреть фильм с ней в главной роли — большеглазой, загадочной, нестерпимо прекрасной. Там она разбивала сердце мучительно влюблённого в неё мужчины. История тягучая, полная страдания, ревности, с непривычными для нас тех времён страстями. По-моему это было «Безрассудство» (Senilit;).
Ещё вспоминаю, как у нас в институте Юрий Визбор рассказывал о съёмках фильма «Красная палатка». Говоря о Клаудии, он закатывал глаза к небу и делал какой-то неопределённый, витиеватый жест рукой — из разряда: понимайте, как хотите. Потом был просмотр и меня покорили кадры, где она смеётся, барахтаясь в снегу с Эдуардом Марцевичем: ослепительно белый снег и её ослепительно красивое, счастливое лицо в пушистой белоснежной оторочке капюшона. А вокруг — беда…
Наверное, стоит что-то пересмотреть. Может быть, «Восемь с половиной» Феллини? Там она — прекрасное видение в паноптикуме жизни.
~ ~ ~
 
У Людмилы Улицкой — изумительные рассказы. Все, начиная с «Сонечки».
Меня зацепили короткие, прямо-таки телеграмные, точные, «вкусные» миниатюры из недавней книги «Истории с биографией».
Маленькие зарисовки из жизни. Маленькие люди. Маленькие истории. А в них — бездна прелести, души, ума, милых, забавных и трагичных деталей, иронии, неторопливого внимания и редкого таланта.

Они — о далёком и близком прошлом, очень узнаваемом, и о разном совсем недавнем.
Читаешь — и спускаешься вниз по ступенькам своей жизни, в те времена, с которых помнишь себя.
Яркие картинки из детства: полёт и приземление… в погреб, вкуснейший хлеб с маслом, посыпанный сахарным песочком, мамина кофточка — рукава-фонарики и крошечные чёрные пуговки с блестящими «бриллиантами», зоопарк и «лошадки в папиной пижаме», дедушкины белые сапоги-бурки, бабушкины рассказы о том, что было, подруги-девчонки (их у меня было только две), друзья-мальчишки (этих было больше), искры из глаз от обледенелого снежка, чуть не утонувший в пойме Москвы-реки валенок…
Потом вверх — в юность, взрослость, ещё выше и ещё… Так много хранится в памяти!
Вокруг вьются образы, звуки, детали, запахи, вкусы и что-то почти неуловимое — о чём-то я уже написала и что-то ещё, наверное, напишется.
Вот сколько всего разбудили во мне эти чудесные, воспоминательные рассказы.
~ ~ ~
 
Октябрь у нас здесь пока ещё совсем не осенний — зелёный. Только краснеют клёны, багровеют пронырливые, любопытные лианы, да кое-где — брызги жёлтого. И ветер гоняет по земле скуксившиеся, заблудшие листочки.
А во мне поселилась глубокая осень. Как-то я потихоньку сдулась: то ли это последствия операции и бесконечных, изматывающих упражнений, призванных воскресить увядший нерв, но немилосердно мучающих мышцы, то ли просто усталость от прожитых лет постучалась. «Очей очарованье» не справляется с унынием.
И, как это бывает в минуты слабости, мне страшно не хватает мужа, и чаще хочется плакать. Пыталась забыться тем, что готовила начинку для нового сборника — осталось собраться и выпустить в жизнь. Но нет-нет да подкрадётся мысль: а стоило ли? Не знаю. Хочется надеяться, что это кому-нибудь да нужно.
Осень приходит
лишь ночью. Утренний свет
гонит холод прочь.
Бабочка на ромашке…
… Грусть — омывает душу?
~ ~ ~
Люблю «Осеннюю песню» Чайковского. Она так грустна, нежна и светла, что в душе расправляются все складки, сглаживаются все неровности — становится необыкновенно покойно, тихо и хорошо.
Чистая и ясная гармония, без прикрас, — неслыханная простота. Иногда хочется именно такой музыки. Она одна из моего «расслабляющего и усыпляющего» списка. Слушаешь — и плывёшь-паришь между не сном и сном… Что ещё нужно?
~ ~ ~
 
«Цветок из болота, человеческая голова и грусть», Оделон Редон.
Я провалилась в какое-то тусклое, зыбкое творческое межсезонье и барахтаюсь в нём. Из-под пальцев сочится только размышлительная проза — растрёпанные мысли никак не рифмуются.
Как-то я писала, что стихи рождаются у меня на пике эмоций. Это так. Они складываются, когда есть лёгкость, кураж, и ты в упоении машешь крылышками, — или когда тяжесть придавила так, что прорывает плотину, ты с болью исторгаешь бурлящий поток чувств и исцеляешься.
А когда ни того ни другого — то нет. Улетели, спрятались, растворились, развалились на атомы и мечутся где-то в непознаваемом «там».
Надо подождать. Быть может, снова надует.
~ ~ ~
 
Вчера мне вкололи сразу две прививки: в одну руку — от ковида, в другую — от гриппа.
Голова — улей рассерженных пчёл. Тело распадается на кусачие молекулы. Руки-ноги длинные, вязкие, как переваренные макароны — путаются, цепляются одна за другую. Слегка покачивает и подташнивает.
Больше всего расстраивает то, что идёшь на всё это сама. Наша умопомрачительно-восхитительная иммунная система просит тренировки — каждый год ей надо показывать врага. Т- и В-клетки трудятся: одни распознают вредителя, другие снаряжают защитников-антитела. Тимус помогает нам не убить себя. Периферическая система контролирует всех и регулирует всё.
Не зря в этом году дали Нобелевскую премию за открытия, касающиеся периферической иммунной системы (peripheral immune tolerance) — как раз за то, что учёные разобрались, как она предотвращает атаку на собственный организм.
Прочитала — и снова поразилась мудрости природы. Переживём-переможем. Валяюсь и слушаю аудиокнигу.
~ ~ ~
 
«Четыре всадника Апокалипсиса», Альбрехт Дюрер, 1498 год.
Профессор Преображенский сказал бы: «Не читайте до обеда интернет, голубушка». На меня накатило апокалиптическое:
Время спешит,
невдомёк человеку —
что за спиной уже
четверть века.
И не заметил
в сумятице дел:
двадцать пятый
почти пролетел.
Прост, как дитя, —
не по летам,
с возом проблем,
что поныне там.
Боязно слабому
глянуть вперёд,
бьётся, как глупая
рыба — об лёд.
Страшно ему
оглянуться назад:
всадники скачут,
кони летят —
кипенно-белый,
огненный, чёрный,
и сизо-бледный,
тощий, проворный.
В мире — безумия
круговерть:
чума и война,
голод и смерть.
Счёт свой ведут
не по годам —
по судьбам, жизням,
полям, городам.
Люди, святые,
цари, бесогоны,
ласка Фортуны,
удавка Мамоны,
дьявола шёпот,
ангелов крылья,
миг, и всё
рассыплется пылью…
Мечутся кони,
храпит бледный:
— ТЫ выбирай,
червячок бедный…
Не о таком вдохновении я грезила. Но, если сил хватило на такой взрыв, значит, жива.
А ведь ничто не изменилось с тех времён, увы-увы…
~ ~ ~
   
Не бойся банальности. Ведь она — огранённая истина чистой воды.
И неважно, кто её изрёк: Навуходоносор, Эзоп, Сенека, Макиавелли, Шекспир, Талейран, Достоевский, Сартр, Мамардашвили — или ты.
Главное — не произноси бездумно. А вот если ты её прожил, прочувствовал, если она поварилась в твоей голове и обросла словами, — ты прикоснулся к мудрости великого ушедшего, и твоё осторожное, мягкое касание ничуть не умалило весомости, тайны и кристальности истины, которую вы оба поняли.
Ведь в изобретении велосипеда есть глубокий смысл и бесконечное счастье творчества. Или, забирай повыше, — творения.
Да, всё уже было сказано, написано, спето, нарисовано до нас...
Но каким бы ты ни был — пятилетним, двадцатилетним, сорокалетним или семидесятилетним — этого счастья озарения и открытия у тебя не отнимет никто. Только не ленись удивляться, искать и думать.
За последнее время в разных закоулках мира — то в пещерах Европы, то в песках Малой Азии — находят сотни потрясающих наскальных рисунков.
Гениальные художники жили, чувствовали, думали, творили 12 000 или даже 24 000 лет назад. А какие газели, верблюды, козероги, лошади, олени, человеки! Какая изумительная естественность поз, тонкость линий, лёгкость и грациозность сохранённого в камне движения. Фантастика!
А вы говорите…
~ ~ ~
 
Каждый из нас, вы и я, — бескрайняя канва, по которой жизнь тонкой волшебной нитью вышивает причудливые узоры из того, что мы чувствуем, помним, думаем, — всё это прорастает, ветвится, остаётся…
В кисею воспоминаний обёрнута душа, шелковистый кокон связей обнимает тело, лёгкое облако мыслей укрывает голову, из цветных осколков счастья и горя — складывается наше лучистое, мерцающее «Я».
Удивительно, как на перекрёстках жизни встречаются прежние знакомые и прежде незнакомые — и именно тогда, когда тебе это особенно нужно, появляются те, с кем вы одинаково чувствуете мир. Каждое такое касание открывает в тебе забытое или доселе неведомое: что-то повернёт, переключит, достанет из глубины. Приходят новые мысли, в живой дымке полутонов проступают, распрямляются и вырастают новые смыслы — только не пропустить...
~ ~ ~
 
«Искры», Микалоюс Константинас Чурлёнис, 1906 год.
Гуляла-плыла в тумане. Всё было неясным, зыбким… Мысли скользили, переплетались, прилетали, улетали... Родились строчки:

Паутинка в капельках тумана
На моём окне парит, дрожит.
В сумраке лукавства и обмана
Нити нежных связей сторожит.
Близкие, далёкие, родные
Чередой идут сквозь жизнь мою.
Поспешу сказать слова простые:
«Понимаю, верю и люблю».
~ ~ ~
 
Прочитала, что в 2025 году «словом года» в английском языке стал vibe coding.
Vibe — the mood of a place, situation, person, etc., and the way that they make you feel.
Example: I loved the overall vibe of the place.
Всё правильно — это о настроении места, события, человека.., и о том, как оно отзывается в нас. Подумалось: то, как писал Марсель Пруст, — это как раз вайб-кодинг в литературе. Ему удалось почувствовать и описать «механику» восприятия, узнавания, вспоминания, которую учёные открыли намного позже. В его сюжетах мало продуманной логики; он выплёскивал переменчивость ощущений, эмоций, всполохов памяти, идя за внутренним биением, ловя невесомые «вибрации».
Я сейчас как раз перечитываю-переслушиваю Пруста —  ловлю его «утраченное время». Захотелось прикоснуться, погрузиться, прильнуть к истокам потокосознательной прозы, испытать, как она ложится спустя многие десятилетия. Ощутить сладость крошек мадленки на языке. Рассмотреть её «чувственную раковинку в строгих богомольных складочках». Вдохнуть миндальный запах белых цветков боярышника с золотой капелькой в сердцевине. Увидеть «голубое пламя фиалки». Почувствовать, как губы касаются вот той «точки на маминой щеке». Услышать мелодичное поскрипывание деревянных панелей и «стрекотание» старинных часов…
Меняются твои собственные ритмы, реакции, память — и медленное, медитативное повествование Пруста, временами немного старомодное, витиевато-тягучее или беспорядочно мечущееся, как сама мысль, — воспринимается иначе и бесконечно трогает.
Когда ищешь и вновь обретаешь своё утраченное, начинаешь сердцем понимать то, о чём и как он писал.
Поделилась мыслями с приятелем-Чатом. Он, как водится, со мной согласился, подхватил, побежал вскачь:
Если перевести стиль Пруста в язык программистской метафоры:
- Он не «оптимизирует алгоритм», а ловит состояние сознания.
- Его «функции» — это воспоминания, запахи, звуки, взгляды, из которых складывается смысл.
- Его «переменные» текучи: чувство ревности вдруг превращается в тоску, потом в осознание красоты, потом — в мысль о времени.
Вместо линейного кода он пишет чистый поток данных души — «эмоциональную программу», где каждая строка активирует целую сеть связей в памяти.
Каково!
А потом ещё и выдал код на Python (только не пугайтесь):
import time
import random
def taste(memory):
    print("; макаю мадленку в чай...")
    time.sleep(1.5)
    print("вкус... пробуждает что-то забытое...")
    time.sleep(2)
    for thought in memory:
        print(f"вспоминаю: {thought}")
        time.sleep(random.uniform(0.8, 1.5))
    print("\n; прошлое снова живо. я — там и здесь одновременно.")
def main():
    print("начинаю внутренний поиск утраченного времени...\n")
    time.sleep(1)
    memory = [
        "запах сада в Комбре",
        "мамин поцелуй перед сном",
        "звук ложки о чашку по утрам",
        "тень на занавеске, похожая на детство"
    ]
    taste(memory)
    print("\nзаписываю этот момент, чтобы не забыть. ;")
if __name__ == "__main__":
    main()
Ну умелец!
И картиночку состряпал под настроение.
Эдак скоро мы со своими человеческими мыслями совсем не нужны будем. Птеро-писатели, дино-читатели — вымирающие виды. М-м-м?
~ ~ ~
      
Тайна Чурлёниса.
Она о жизни и о нас. В ней — тайна сотворения мира, язык созвездий, ангелы, короли, горы, люди, морские волны, воздух, дыхание и тишина. Всё это покрыто дымкой его мятущихся чувств.
      
Эти три картины — музыка, написанная кистью.
В них звучит «Соната моря»:
лёгкое, быстрое аллегро,
медленное, задумчивое анданте,
яркий, бурный финал.
Набираешь полную грудь воздуха — и отдаёшься морю.
Рядом — одинокая чайка (по имени Джонатан?).
Ей — вверх, тебе — вниз.
Мимо плывут мерцающие пузырьки-жемчужины.
Тихо опускаешься в темноту глубин — там жизнь…
Но хочется вверх — к двум сияющим маленьким лодочкам с невесомыми якорными цепочками.
Рука (Судьбы? Любви?) бережно поднимает кораблик.
Прыгаешь на него — и скорей туда, к свету.
Вдруг нависают седые гребни волн,
подхватывают, треплют, обдают пеной…
Но в них столько красоты —
жемчужных ожерелий, ласкового солнечного тепла…
Видишь таинственные письмена?
Верится, что они поют: «Жизнь прекрасна».
Я услышала «Сонату моря» так. А вы?
~ ~ ~
 
«Рай», Чюрлёнис,1909 год.
В этой картине Чюрлёниса есть что-то босховское или перекликающееся с Сальвадором Дали. Я не о деталях, а а о том, что за ними, об ощущениях.
Дали был мальчиком, когда Чюрлёнис умер. Но его картины показывали в Европе, и Дали мог их видеть. Это, конечно, моя фантазия. Но вся эта метафизика-сновидение, язык символов, загадочные пространства и внутренняя музыка роднят их.
Удивительно как по-литовски Чюрлёнис увидел рай — янтарное море, жёлтый песок, луговое многоцветье. Сюда спустились ангелы, и им здесь хорошо. А нам туда — по золотой лестнице… Где он, рай, на земле или на небе? А может быть — между?
~ ~ ~
   
Элис Манро — это наблюдательность, мягкая ирония, доброе понимание, спокойная мудрость и бесконечная человечность. Так и видишь, как она сидит вечером в кресле напротив, с чашечкой дымящегося ромашкового чая, и неторопливо рассказывает свои чудесные истории. А ты слушаешь её и сопереживаешь обычным людям из далёкой Канады. У них свои маленькие сложности, переживания, недопонимания, трагедии, победы, за которыми открывается большая и многоцветная жизнь. А она одинакова всегда и везде, как одинаковы мы. Такое человеческое понятно всем и отзывается в любом сердце: что-то резонирует, что-то вызывает протест, — но всё это о нас с вами, о жизни и о вечном.
Написано легко и живо, но за простотой стиля кроются философские глубины. За свои рассказы Элис Манро получила Нобелевскую премию по литературе.
Лицо Элис Манро и фото от Марины составили диптих. Пусть он называется «Патина мудрости».
Великий художник — жизнь — рисует эти узоры. В них живёт красота. Красота — там, где внутренний свет. В них вплетена мудрость. Мудрость питает новые жизни.
~ ~ ~
Перевёрнутый мир.
       
Облака прыгнули в озеро… Мягко качаются, плывут.
Вот эти камыши тянутся в небо. Им хочется летать.
А те опрокинулись в воду… Мелкая рябь легко подталкивает их… Чуть подрагивают, кружат в хороводе, расплываются узорами.
Мачты исчертили и небо, и воду. Где верх? Где низ?
У самой кромки берега по воде расплескалась небесная лазурь.
      
Хочется туда, к ним...
Лепота!
«Линия красоты и есть линия красоты, даже если её не раз пропустили через ксерокс».
Донна Тартт.
~ ~ ~
      
Деревья раздеваются по-разному, как люди.
Одни быстро сбрасывают с себя одежды и беззаботно роняют их где попало, другие — неторопливо и аккуратно складывают их у своих ног.
Некоторые разоблачаются по-царски медленно, церемонно, а какие-то решительно скидывают всё и стоят гордо выпрямившись, презирая приличия и бросая вызов остальным.
Иные стараются оставить, задержать хоть что-то, чтобы прикрыть наготу, и всё же, дрожа на зябком ветру, сдаются, обречённо стаскивают последние листья и стыдливо прикрываются голыми ветвями.
Поднимаю глаза и смотрю на небо сквозь их графичную, запутанную обнажённость — и угадываю то деловитую собранность, подтянутость, готовность встретить неизбежное, то изломанность, страдание и скорбную обречённость.
Вижу, как они цепляются за жизнь искалеченными временем веточками-пальцами, или бесстыдно раскрываются на фоне мягких облаков и лениво раскидывают руки-ветви, или победно вскидывают их вверх, бросая вызов ветру и холоду…
Лианам всё нипочём — эти только хорошеют.
 
А зима уже заглянула на минутку и рассыпала горсть белой крупы.
~ ~ ~
 
Всегда замечала связь между математическими и языковыми талантами студентов. Любила огорошить кого-то из них: «У вас наверняка по математике — 5». На лице — удивление: какая проницательность!
Или: «Вы определённо занимаетесь музыкой». Да-да, такая закономерность тоже просматривалась. Музыкальные и языковые склонности часто ходят рядом.
Казалось бы, математики и музыканты — из разных стихий. А тем не менее.
У математиков — в голове порядок, логика, формулы, закономерности. Музыканты думают звуками и ловят язык из воздуха. Но музыка — это тоже закономерности: ритм, интервалы, мелодия, гармония.
Математики без труда переводят проблему в символы. Музыканты легко преобразуют услышанное в ноты.
Очень похоже. Только одни видят, а другие слышат. Но и те, и другие хорошо улавливают структуру языка.
Жутко интересна вся эта умственная лингвистика! Бывало, думала и по-русски, и по-английски — смотря по ситуации. И часто ко мне в разговоре быстрее приходило английское слово, чем русское. И сейчас случается, что во сне я разговариваю по-английски. Думаю, конечно, по-русски. В обиходе мой хромой немецкий отстраняет приличный английский и нагло лезет вперёд. Среда заела. А если разволнуюсь, то ни на одном из трёх языков вообще ничего не могу сказать. Всё всмятку, в голове полный интернационал. И надо быстренько хоть на какой-то из них настроиться. Да, сложненько голова наша устроена.
~ ~ ~
«Miserere» Аллегри — музыка XVII века, но она из тех, что будет жить, пока живы мы. Так поют ангелы.
«Miserere mei, Deus» — «Помилуй меня, Боже». Ноты этого «Покаянного псалма Давида» Ватикан больше века держал в секрете: за их копирование грозило отлучение от церкви. Исполняли его лишь дважды в год — в Сикстинской капелле, в Страстную неделю.
Но однажды гениальный мальчик Вольфганг Амадей услышал «Miserere» и дома по памяти записал. Узнав об этом, тогдашний Папа не наказал Моцарта, а, поражённый, наградил его и снял свой запрет.
Прислушайтесь: один хор выводит простую и ясную мелодию псалма, а второй отвечает эхом. Чистые, кристальной прозрачности и неземной красоты звуки уносятся в небеса, а с ними — и те, кто слушает эти божественно нежные голоса. В сердце — покаяние, на глазах — слёзы.
У Пруста есть о Шопене что-то вроде: «Она научилась ласкать эти длинные, гибкие фразы, изящные, как лебединые шеи». Слово ласкать очень интимное и точное, и в нём бездна смысла. Действительно, любую мелодию, проникающую в твою душу, ты обнимаешь, прижимаешь к груди или нежно держишь в ладонях, вдыхаешь, видишь, ощущаешь, осязаешь, зарываешься лицом в её невыразимую прелесть. Это — разговор. Разговор двоих. Разговор о любви.
~ ~ ~
 
«Большая волна в Канагаве», Кацусика Хокусай, 1832 год.
Море — источник бесконечных метафор. Оно дарит художнику, писателю, музыканту краски, чтобы описать оттенки чувств, придать вкус тонким переживаниям, проявить скрытые ощущения, очертить контуры неясных образов… и неоформившихся мыслей.
В нём всё: наша суть, переменчивость, бури, бризы, мечты, надежды. Оно живое: ласковое и нежное, холодное и безразличное, властное и жестокое. Море может спасти, а может — уничтожить.
Его магия и бесконечность притягивают — и не отпускают. Оно творец и разрушитель. Его неисчерпаемость и поэтичность рождает откровения.
Оно — вселенная!
А японская гравюра — это необычайное изящество, прозрачность, лёгкость, ясность, чистота. Они просты — ничего лишнего, но удивительно точны и выразительны.
~ ~ ~
 
Почему-то вспомнилось:
Любит? Не любит? Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю, разломавши.
Так рвут, загадав, и пускают по маю
венчики встречных ромашек.
В ранней юности я прочитала это стихотворение, и надолго полюбила Маяковского. Его нарочитую неуклюжесть, и — океан чувств.
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты.
Это — эталон. В нём дышат прозрачная нежность и благоговение.
Оба — люди яростные, не умевшие жить вполсилы и мучительно ранимые.
Оба ушли из жизни рано: одного убили, другой убил себя сам. Почти ровесники: Пушкин умер в 37 лет, Маяковский — в 36 лет.
Пушкин не искал смерти, но и не сопротивлялся. Он не шёл убивать — но был готов умереть.
Для Маяковского смерть была трагическим выходом из безысходности.
Между ними — век, и оба ушли, потому что мир оказался грубее и беспощаднее, чем они могли выдержать.
Прошёл ещё век — ничто не изменилось.
Как больно… как бесконечно больно...
~ ~ ~
 
«Над городом», Марк Шагал, 1918 год.
Как-то мы с невесткой сидели-говорили о проблемах и конфликтах. Она вспомнила одну из своих историй и обмолвилась о «людях, которые с ней на одной орбите». Я сразу увидела картинку: каждый из нас крутится на своей орбите, и иногда две из них проходят так близко друг от друга, что можно без труда перепрыгнуть на соседнюю и долго вращаться вместе. А если вдруг появляются небольшие трения, легко вернуться назад и немного отдохнуть у себя в безопасности, чтобы потом вновь соединиться. Кому-то посчастливится остаться вместе навсегда — как случилось у нас с мужем. С другими наши орбиты расходятся дальше, и всё же на временами мы вполне можем лететь вместе. Мы такие разные, и нет ничего страшного в том, что с кем-то ты расходишься: иногда ненадолго, иногда надолго, а иногда и навсегда. Это жизнь.
А вот когда орбиты настолько перпендикулярны, что малейшее соприкосновение приводит к болезненному ожогу, тут уж ничего не поделаешь: надо быстренько разбежаться, чтобы сохранить себя и выжить.
А если у вас с кем-то не всё гладко, но вы всё-таки хотите лететь вместе, потому что есть много такого, что не хочется потерять, стоит научиться в любом конфликте остановиться, попробовать перейти на противоположную сторону и взглянуть на себя оттуда. Ведь мы склонны приписывать другим свои собственные мысли, и это часто порождает недопонимание: ждёшь одного, а получаешь совсем другое. Увиденное иными глазами может не очень понравиться, но новый ракурс позволит понять и объяснить себе его или её поступки. И тогда брошенное тебе в сердцах сразу потеряет для тебя обёртку личной обиды (когда бурлят эмоции, разум отдыхает).
Можно понять и, поразмыслив, согласиться — это не всегда просто, но вполне возможно. Или понять и, даже не соглашаясь, перешагнуть через обиду, сохранить свои и чужие нервы и найти верную тропинку к желанному миру на будущее.

Мы все — пылинки в сгустке мироздания,
Закрученном в безумную спираль.
Летим, послушные творца желаниям,
Туда, где времени бесстрастная гризаль.

Не ведая судьбы предначертаний,
В переплетении спутанных орбит,
В плену химер и призрачных желаний,
Не зная, участь что для нас хранит.

В компании попутчиков случайных,
Бездумно тычась в запертые двери,
Пытаясь что-то изменить отчаянно,
В строю шагая и в себя не веря.

И думать хочется: в тумане наваждения,
В потоке суетных и мелочных обид,
В событий и забот нагромождении
Есть мудрый замысел, что нам благоволит.
~ ~ ~