Бондарь

Моё детство прошло на станции Казинка. В перегулке не далеко от нашего дома, за высоким забором с облупившейся краской, находился старый склад. Для всех он был просто «засолочным». Но для меня – местом силы, где подрабатывала моя бабушка Нина Кузминична. Она часто брала меня с собой.
Тогда на грузовиках из воинской части приезжали солдаты. Молодые, загорелые, в гимнастерках. Их каждый год в конце лета направляли сюда помогать солить огурцы и помидоры. Я сидел на деревянном крылечке и смотрел, завороженный. Мечтал носить такую же форму, быть таким же ловким и сильным. Шептал про себя: «Скорее бы вырасти».
Моя бабушка занималась тем, что сколачивалв большие деревянные ящики. Мне же было скучно просто сидеть, и я, освоившись, стал исследовать дальние уголки склада. Так я нашел его.
Это было отдельное не маленькое помещение, пахнущее деревом, влажной стружкой и дымком. Там работал бондарь дедушка Вася. Ему было за семьдесят, он был сухонький и жилистый, как корень старого дерева. Руки – темные от работы, в мелких ссадинах. Он всегда ходил в брезентовом фартуке, заляпанном чем-то темным.
В центре стояла буржуйка, и каждое утро, ровно к десяти, на ней в чугунке закипали щи. Не просто суп, а особенные щи – с дымком, с такой густой, наваристой пеной, которая пахла домашним уютом и чем-то древним и добрым.
В первый раз я застыл у двери, наблюдая, как он ловко стягивает металлический обруч на бочке.
–Стоишь как столб, – не оборачиваясь, сказал дедушка Вася. – Щи упрели. Садись, дам ложку.
Я подошел ближе.
–Бабушке Нине скажу, – добавил он, наливая в жестяную миску густую ароматную массу с куском мяса.
Мы обедали молча.Он – деловито и быстро, я – с благоговением, обжигаясь. Щи были волшебные. Сытные, с крупной картошкой и мягкой капустой.
–Спасибо, дедушка, – пробормотал я, возвращая вылизанную до блеска миску.
Он лишь кивнул,уже возвращаясь к бочке: «Заходи. Только не мешай».
Так и повелось. Я приходил, садился на чурбак, смотрел, как его тонкие, но цепкие пальцы водят рубанком по клепке, как он лучит ивовые прутья для новых обручей. И ждал, когда он скажет: «Ну что, командующий, похлебаем?» Он звал меня «командующим», и от этого на душе расправлялись крылья.
А потом я заболел. Температура, слабость, горло. Несколько дней я почти ничего не ел. Мама была в отчаянии: супы, пюре, котлеты – всё было невкусно, я отворачивался. Я сгорал, и сил не было даже мечтать о солдатской форме.
И вот однажды бабушка, вернувшись со склада, принесла не авоську с продуктами, а обычную литровую банку, закутанную в газету и полотенце.
–Держи, – сказала она маме тихо. – Дедушка Вася велел передать. Сказал: «Командующему от десантуры».
Банку открыли. И в комнату, пахнущую лекарствами и тоской, ворвался знакомый, мощный, дымный запах – запах его щей.
Мама разогрела их и налила в тарелку с синем ободком. Я с трудом приподнялся на локте. Первая ложка будто прошла сквозь пустоту. Вторая – обожгла живым вкусом. Третья… И так я съел всё. Каждый капустный лист, каждый кусманчик картошки. Тепло разлилось из живота по всему телу, вытесняя лихорадочный озноб.
– Ну вот, – вздохнула мама, и у нее на глазах выступили слезы. – Накормили нас.
На следующий день температура спала. А еще через день я снова пошел с бабушкой на склад. Слабый, но уже на ногах.
Я зашел в его мастерскую. Дедушка Вася как раз снимал кастрюдьку с печки, обед был готов.
–Садись, командующий, – сказал он, как ни в чем не бывало.
Я сел. Он налил мне щей.
–Спасибо, дедушка, – сказал я, и голос мой дрогнул. – Те… те щи меня спасли.
Он прищурил один глаз, посмотрел на меня поверх миски.
–Щи не лечат, сынок. Лечит внимание. А щи – они просто… напоминают, что жить надо. Кушай.
И мы снова ели молча. Но в этой тишине теперь было что-то новое – не просто удобство, а полное понимание. Я смотрел на его натруженные руки, на бочки, которые он латал, на сизый дымок, выбивавшийся из трубы буржуйки. И думал, что быть солдатом – это, наверное, здорово. Но быть таким, как этот старый бондарь, который варит щи, спасающие жизнь, – это, пожалуй, еще важнее. Просто тогда, в 1987 или 88-м году, я не сумел бы это выразить. Я просто доел свою миску до дна и пошёл.