Звонок

Суета рождественская, предновогодние хлопоты. Людской поток несёт из магазина в магазин. Не позабыть бы что-то, не упустить. Автобус закрывает двери, отрезая от этой суеты. И тут её, дышащую через шарф, смотрящую на мир через запотевшее стекло, обнимающую охапку ёлочных веток, пришибает озарением: вот она — финишная прямая. И значит, пора оглянуться перед финишем, чтоб подвести итоги. Нет, лучше добежать до поднятия бокалов с шампанским, не оглядываясь, и уже там, после отсчёта последней минуты уходящего года, подвести итоги и спросить его, уходящего в Вечность: расскажи, как же мы выжили-то? Какими мы были? Молодцами, дураками, безумными, любимыми. А потом выпить бокал и отпустить плохое, оставив в памяти больше приятного, которое ещё пригодится.

Поначалу, когда она осталась совершенно одна, было страшно, но она научилась выживать. Научилась, и даже стало нравиться. Только скучала по сыну. Он иногда звонил, один раз приехал, ненадолго, на неделю, перед студенческим лагерем, потом появилась девушка, и он больше не приезжал, только звонил, нечасто, раз в месяц. Элла подозревала, что девушка появилась гораздо раньше, но Роберт сказал ей только спустя полгода. Обещал познакомить. Обещал провести новогодние каникулы дома, приехать с девушкой и остаться, дней на пять, потом начиналась сессия.

Элла обрадовалась. Встречать Новый год одной грустно, а она любила этот праздник, больше всех остальных, поэтому, когда Роберт накануне позвонил и сказал, что приедет, она кинулась в магазины.

Не всё, но кое-что она успела. Элла вставила еловые ветки в вазу, достала с антресоли ёлочные украшения, растянула в зале гирлянду, начинила яблоками курицу и включила духовку. В десять вечера зазвонил телефон. Она знала, что это Роберт, больше ей никто не звонил, но радости звонок не вызвал, скорее тревогу. Да, это был Роберт.

— Мам… — В возникшей паузе были слышны звуки праздника. Громкая весёлая музыка, молодые оживлённые голоса, звон стекла и фарфора. — Мам…

— Да, Роби, я слушаю.

— Мам… извини… — Она опустилась на стул, телефон вывалился из руки на стол. В бормотании трубки она слышала лишь весёлую мелодию. Песню её молодости — «На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу…». Странно, что они слушают это, хотя… может, ей кажется… слышится… и видится. Она вдруг подумала, что было бы здорово купить билет на белый пароход, который унёс бы её по синим волнам в страну под лазоревым небом, где не бывает снега, где не празднуют Новый год, а в Рождество танцуют тарантеллу и пьют вино из вызревших под солнцем ягод винограда, едят мидии, сбрызгивая их соком лимона. Туда, откуда бы она не могла вернуться в этот замороженный одиночеством дом.

Она отключила телефон и загасила духовку, сорвала со стены гирлянду и вышвырнула в окно ветки ели. Повалилась на кровать в чём была.

Тишину разорвало тугое настойчивое дребезжание. Кто-то звонил в дверь. Элла оторвала лицо от подушки. Некому… Некому звонить. Некому приходить. Мать умерла в марте, Катя уехала с семьёй на горнолыжный курорт, Егор… Она ничего не знала о нём, в начале октября ей позвонил руководитель центра и сказал, что Егор сбежал, без документов, без телефона, без денег, в одном тренировочном костюме, и с тех пор не объявлялся. Сгинул.

Звонок продолжал требовательно вопить. И тут её осенило. Роберт! Он её разыграл. Это в его стиле. Вот чертёнок! Элла подхватилась, ринулась в прихожую, на ходу всовывая ноги в тапочки. Она так спешила открыть ему дверь, что даже не заглянула в глазок, просто провернула защёлку и… не узнала его.
Вы прочли отрывок из книги Елены Касаткиной "Птичка перелётная. Маршрут для обречённых". Полностью книгу читайте на Литрес, Ридеро, Амазон.