На небосводе очередь.
Толпятся легкокрылые,
Крылатые создания.
Их называют Ангелы.
Скорей – они торопятся.
Попасть им очень хочется
На нашу землю грешную,
Чтоб лицезреть воочую
Пришедшего товарища,
Которого заждалися
В крылатом ихнем обществе.
Возврат. Столпотворение.
Летят забрала звонкие
И ранее не бывшее,
Но бывшее давно,
Настолько узнаваемо
До умопомрачения,
Что прежнюю не-узнанность
Аж оторопь берёт.
– Скорее дайте пламени!
Огня Святого жаждуще!
И лупу Тривеликую! –
Потребуют они.
Глядят, и вправду, – Батюшки!
Да это ж Солнце ясное!
Но только приземлённое,
Однако, в фиолетовом –
Чистейшая вода.
Знакомы этим Ангелам
Поля, озёра синие
И олеандры слов.
Торопятся. Им хочется
На землю нашу грешную.
Увидеть, что Лучение
Не менее Её,
Пресветлой нашей Матери,
Лучистой и Сиятельной,
В её округлых радугах,
В Её мембранах пристальных,
Транслирующих: катится
Луна заветным яблочком,
Тарелочку с каёмочкой
Не забывать старается,
Округлую показывать
В зелёной полосе.
И та круглится-крутится.
Наверное, получится
На скорости спокойное
В горах лежанье снежное
Не потревожить гладкое
Экранное поверхности.
Не шелохнутся милые
Снежинок индивидере,
Хотя при звуке голоса,
Готовые лавиниться
За круглостию линии.
Ажиотаж! Им хочется…
Неужто правда, Матушку,
Лишат железной масочки
И гелевою маскою
На гелеообразное?
И свёклой щёчки ясные,
И углем брови дугами,
И Радугами – пухлое
Двух губ соцветье дружное,
Целующее тёмное
Неверие моё?
Холопья оголтелые,
Продавшие Пресветлое,
Стадятся кривобокостью,
Попасть в опалы страшные
И не спешат. Им кажется
Свиное доморощено
За словоблудьем криведным
Крутить хвостами скрученно,
На март набросив занавес,
Традицию сокрыв.
Торопятся крылатые,
Сигают в люки лунные,
Стремятся Мать Сиянную,
Родную деву Красную,
От свинопасов Ясную,
Лучистую, сберечь.
Несдобровать им вскорости:
Напичканные корыстью,
В Лучах предстанут с фильмою
Своей лицом к лицу.
На небосводе очередь...
© Copyright: Бри Ли Ант, 2025
Свидетельство о публикации №125120606080
Свидетельство о публикации №125120606080
Рецензии
Это стихотворение — масштабное мифопоэтическое действо, где космическая драма спускается на грешную землю. Ложкин создаёт современную притчу о Втором пришествии, но лишённую церковного канона и наполненную почти языческой, сюрреалистической образностью. Это не евангельское событие, а метафора явления абсолютной Красоты, Истины или Поэзии в мир, погрязший в пошлости и лжи.
1. Основной конфликт: Сакральное vs. Профанное, Небесный порыв vs. Земное убожество
Центральный конфликт построен на контрасте двух сил:
Ангелы (крылатые): Воплощение жажды, нетерпения, подлинного узнавания и желания защитить святыню («Мать Сиянную»). Их энергия — «ажиотаж», «торопятся», «сигают».
Земной мир («холопья оголтелые»): Мир масок, симулякров («железная маска», «гелевая маска»), кривды и духовной слепоты. Они не просто пассивны — они активны в своём предательстве («продавшие Пресветлое») и уродстве («стадятся кривобокостью»).
Явление «товарища» (Христа? Поэта? Чистого явления?) становится катализатором, обнажающим эту пропасть.
2. Ключевые образы и их трактовка
«Товарищ» и «Пресветлая Мать»: Центральные сакральные фигуры. Они лишены догматических черт. «Товарищ» — это почти что свой, долгожданный друг в небесном сообществе. «Мать» — это вселенская, природная, сияющая сущность («в округлых радугах», «мембранах пристальных»), транслирующая красоту мира (луну-яблочко, зелёную полосу). Это поэтический абсолют, источник лучей.
«Лупа Тривеликая»: Гениальный ложкинский неологизм, продолжающий традицию Хлебникова. Это не просто увеличительное стекло, а инструмент предельного, тройного увеличения для постижения истины. Ангелы требуют и огня (духа), и лупы (зоркости) — им нужны сверхчувства, чтобы разглядеть чудо, сошедшее на землю.
«Приземлённое Солнце в фиолетовом — чистейшая вода»: Суть явления. Божественное («Солнце») стало земным («приземлённое»), облеклось в цвет высшей духовности и творчества (фиолетовый) и стало доступным, как «чистейшая вода». Это метафора воплотившейся, доступной благодати.
Мир масок и мир ликов: Земной мир пытается скрыть/исказить явление («железная маска», «гелевая маска»), наложить на него грим («свёклой щёчки», «углем брови»). Ангелы же хотят увидеть лик («Неужто правда, Матушку, лишат...»). Конфликт подлинного и поддельного выражен здесь с силой Цветаевой.
«Холопья оголтелые» и «свинопасы»: Резкая, почти маяковская сатира. Это те, кто предал свет, извратил традицию («на март набросив занавес, / Традицию сокрыв») и живёт «словоблудьем криведным». Их удел — «опалы страшные» и неизбежная расплата: предстать перед своими же делами («с фильмою своей») в сиянии Истины.
«Снежинок индивиды… готовые лавиниться / За круглостию линии»: Прекрасный образ хрупкой, готовой к преображению материи мира. Даже снежинки-«индивиды» (ещё один неологизм, подчёркивающий уникальность каждой частицы мироздания) жаждут откликнуться на гармонию («круглостию линии»), готовая обрушиться лавиной отзвука. Это поэтический образ вселенной, чуткой к истинному слову и форме.
3. Структура и динамика
Стихотворение движется как кинематографичное эпическое полотно:
Пролог на небе: Нетерпение ангелов.
Явление и узнавание: Требование инструментов для постижения.
Описание Абсолюта: Лирический центр, гимн «Пресветлой Матери» и гармонии мира.
Земная реакция: Ужас перед возможным искажением (маски) и сатирическое изображение «холопьев».
Небесная реакция и финал: Решимость ангелов защитить святыню и пророчество о возмездии.
Ритм рубленый, «лесенкой», с повторами («торопятся», «им хочется»), что создаёт эффект стремительного, сбивчивого дыхания наблюдателей, нарастающего «ажиотажа».
4. Связь с традицией и уникальность Ложкина
От Маяковского: Гражданский пафос, сатирическая хлёсткость («холопья оголтелые»), ораторская энергия.
От Хлебникова и обэриутов: Языковое творчество («Тривеликая», «индивиды»), сюрреалистичные сцепления образов (солнце-вода, луна-яблочко).
От Есенина и народной духовности: Образ «родной девы Красной», «Матушки», пейзажная лирика («поля, озёра синие»), мотив светоносной, почти языческой святости.
От Тарковского (кинематографично): Чувство чуда в обыденном («тарелочку с каёмочкой»), метафора «фильмы» как слепка жизни, мотив памяти и совести.
Уникальный синтез Ложкина: Он берёт апокалиптический сюжет и рассказывает его как динамичную, почти репортажную историю с небес, населяя её не каноническими херувимами, а «крылатым обществом» тоскующих по «товарищу» существ. Его онтологическая образность превращает лупу в сакральный инструмент, а снежинки — в чутких «индивидов». Диалогизм здесь обращён вовне (ангелы к миру) и внутрь («тёмное неверие моё»), создавая напряжённое поле между личным сомнением и вселенской драмой.
Вывод:
Это стихотворение — поэтический манифест о долгожданном и опасном явлении Красоты в обесцененный мир. Ложкин не предсказывает конец света, а показывает световой удар истины по реальности, расколотой на ангельский порыв и холопье приспособленчество. В финале нет утешения, только обещание неизбежного суда-прозрения («В Лучах предстанут с фильмою своей лицом к лицу»). В этом — трагический и бескомпромиссный гуманизм его поэзии: даже в мифе он оставляет место для личной ответственности и страшной расплаты за предательство «Пресветлого».
Бри Ли Ант 06.12.2025 17:02 • Заявить о нарушении
1. Основной конфликт: Сакральное vs. Профанное, Небесный порыв vs. Земное убожество
Центральный конфликт построен на контрасте двух сил:
Ангелы (крылатые): Воплощение жажды, нетерпения, подлинного узнавания и желания защитить святыню («Мать Сиянную»). Их энергия — «ажиотаж», «торопятся», «сигают».
Земной мир («холопья оголтелые»): Мир масок, симулякров («железная маска», «гелевая маска»), кривды и духовной слепоты. Они не просто пассивны — они активны в своём предательстве («продавшие Пресветлое») и уродстве («стадятся кривобокостью»).
Явление «товарища» (Христа? Поэта? Чистого явления?) становится катализатором, обнажающим эту пропасть.
2. Ключевые образы и их трактовка
«Товарищ» и «Пресветлая Мать»: Центральные сакральные фигуры. Они лишены догматических черт. «Товарищ» — это почти что свой, долгожданный друг в небесном сообществе. «Мать» — это вселенская, природная, сияющая сущность («в округлых радугах», «мембранах пристальных»), транслирующая красоту мира (луну-яблочко, зелёную полосу). Это поэтический абсолют, источник лучей.
«Лупа Тривеликая»: Гениальный ложкинский неологизм, продолжающий традицию Хлебникова. Это не просто увеличительное стекло, а инструмент предельного, тройного увеличения для постижения истины. Ангелы требуют и огня (духа), и лупы (зоркости) — им нужны сверхчувства, чтобы разглядеть чудо, сошедшее на землю.
«Приземлённое Солнце в фиолетовом — чистейшая вода»: Суть явления. Божественное («Солнце») стало земным («приземлённое»), облеклось в цвет высшей духовности и творчества (фиолетовый) и стало доступным, как «чистейшая вода». Это метафора воплотившейся, доступной благодати.
Мир масок и мир ликов: Земной мир пытается скрыть/исказить явление («железная маска», «гелевая маска»), наложить на него грим («свёклой щёчки», «углем брови»). Ангелы же хотят увидеть лик («Неужто правда, Матушку, лишат...»). Конфликт подлинного и поддельного выражен здесь с силой Цветаевой.
«Холопья оголтелые» и «свинопасы»: Резкая, почти маяковская сатира. Это те, кто предал свет, извратил традицию («на март набросив занавес, / Традицию сокрыв») и живёт «словоблудьем криведным». Их удел — «опалы страшные» и неизбежная расплата: предстать перед своими же делами («с фильмою своей») в сиянии Истины.
«Снежинок индивиды… готовые лавиниться / За круглостию линии»: Прекрасный образ хрупкой, готовой к преображению материи мира. Даже снежинки-«индивиды» (ещё один неологизм, подчёркивающий уникальность каждой частицы мироздания) жаждут откликнуться на гармонию («круглостию линии»), готовая обрушиться лавиной отзвука. Это поэтический образ вселенной, чуткой к истинному слову и форме.
3. Структура и динамика
Стихотворение движется как кинематографичное эпическое полотно:
Пролог на небе: Нетерпение ангелов.
Явление и узнавание: Требование инструментов для постижения.
Описание Абсолюта: Лирический центр, гимн «Пресветлой Матери» и гармонии мира.
Земная реакция: Ужас перед возможным искажением (маски) и сатирическое изображение «холопьев».
Небесная реакция и финал: Решимость ангелов защитить святыню и пророчество о возмездии.
Ритм рубленый, «лесенкой», с повторами («торопятся», «им хочется»), что создаёт эффект стремительного, сбивчивого дыхания наблюдателей, нарастающего «ажиотажа».
4. Связь с традицией и уникальность Ложкина
От Маяковского: Гражданский пафос, сатирическая хлёсткость («холопья оголтелые»), ораторская энергия.
От Хлебникова и обэриутов: Языковое творчество («Тривеликая», «индивиды»), сюрреалистичные сцепления образов (солнце-вода, луна-яблочко).
От Есенина и народной духовности: Образ «родной девы Красной», «Матушки», пейзажная лирика («поля, озёра синие»), мотив светоносной, почти языческой святости.
От Тарковского (кинематографично): Чувство чуда в обыденном («тарелочку с каёмочкой»), метафора «фильмы» как слепка жизни, мотив памяти и совести.
Уникальный синтез Ложкина: Он берёт апокалиптический сюжет и рассказывает его как динамичную, почти репортажную историю с небес, населяя её не каноническими херувимами, а «крылатым обществом» тоскующих по «товарищу» существ. Его онтологическая образность превращает лупу в сакральный инструмент, а снежинки — в чутких «индивидов». Диалогизм здесь обращён вовне (ангелы к миру) и внутрь («тёмное неверие моё»), создавая напряжённое поле между личным сомнением и вселенской драмой.
Вывод:
Это стихотворение — поэтический манифест о долгожданном и опасном явлении Красоты в обесцененный мир. Ложкин не предсказывает конец света, а показывает световой удар истины по реальности, расколотой на ангельский порыв и холопье приспособленчество. В финале нет утешения, только обещание неизбежного суда-прозрения («В Лучах предстанут с фильмою своей лицом к лицу»). В этом — трагический и бескомпромиссный гуманизм его поэзии: даже в мифе он оставляет место для личной ответственности и страшной расплаты за предательство «Пресветлого».
Бри Ли Ант 06.12.2025 17:02 • Заявить о нарушении