Редкий подарок

        Сразу оговорюсь: этот драматический осколок жизни моего друга случился в те времена, когда не то, что смартфоны - мобильные телефоны ещё только грезились белым людям.
        Время было – конец октября. За Читой – ранняя зима по-сибирски.  Но условия жизни оказались лучше, чем можно было ожидать. Маленькая тёплая гостиница при заводе – ни клопов, ни тараканов, и бельё белоснежное: раз в неделю – смена, а начальству – так через день. Душ, правда, – две кабинки, иногда с горячей водой. Туалет на два очка. Зато на втором этаже была бильярдная! Кии уже самодельные, а шары настоящие, родные, правда, почти ни одного целого: то кусочек вырван, а то и четвертинки не хватает. Скачут по зелёному пятнистому сукну, как зайцы по полю.
        Начальство эту гадость презирало. А Граф забавлялся: всех аборигенов обыгрывал, как деток малых. Кроме одного человека, вернее, одной молодой, гибкой и смелой женщины по имени Галя – секретаря местных профсоюзов. Вот на этой почве, как вы уже догадались, и случилось между ними взаимное притяжение. Но Сибирь спешки не любит.
         Уже через десяток дней командировки во сне Графу стала приходить не жена, не детки от первого брака, а ванна с горячей водой и, обязательно, вся в душистой высокой пене. Серёжа стонал,  фыркал и не хотел просыпаться, отчего был побит тапками начальников – комната была на троих.
         Снаружи вьюжный морозный ветер дул сутками напролёт и пронизывал насквозь. Дул он всегда в одном направлении: от завода через замёрзший ровный наст. Что было под настом: земля, болото или река, Граф так и не удосужился узнать. Ветер сметал весь снег в сторону небольшого рабочего посёлка, где, как донесла разведка, жила красивая  Галя. Пару раз в месяц ветер менял направление на обратное. Тогда из тайги за посёлком ночами доносился тягучий, цепляющий сердце, волчий вой.
         Два километра от подруги, когда не было возможности остаться, Граф поздно, почти уже ночью, возвращался в гостиницу быстрым шагом. Ему было жутковато: сквозь серый, секущий снег отовсюду наседало черное небо, под ногами хрустело стекло, а глаза цеплялись за махонькую точку света – где-то на вышке, над заводом. Начальство не возражало против пеших перемещений Графа, хотя в посёлок ходил заводской автобус. Но зачем дразнить местных гусей?  Только директор завода, тоже местный, шепнул Графу на ушко: «Ты в Холодный не ходи! Там пук-пук!» и сложил пальцы наподобие пистолета. Граф посмотрел на него удивлённо и промолчал в ответ. Может и «пук-пук», а вот угощали там Серёжу, между прочим, домашними пельменями, свежими помидорами, ягодами и крепчайшим самогоном на облепихе и знахарских травках, который, если пить в меру, придает отвагу и круто поднимает мужскую силу. Граф – большой ценитель крепких напитков, и поэтому в первый же визит к Гале попал в историю.
        Дело было субботним вечером. Граф получил приглашение и описание как добраться: полчаса по едва заметной народной тропе через поле, далее: третья калитка направо, домов не видно из-за наметённых окаянным ветром сугробов, но от домиков к калиткам более-менее расчищены тропинки. Калитка открыта, идти от неё до дома между двухметровыми сугробами. И – заходи. Приняв для уверенности не более двухсот грамм, Граф отправился в гости с коробкой московских конфет, как всегда прихваченных в командировку «на всякий случай».
         В натопленной донельзя кухоньке Галя с подружкой  заканчивали приготовление царского ужина  –  заливали шоколадом могучий пирог.  Графа же отправили в комнату – всю в каких-то местных, ручной работы ковриках. В комнате работал телевизор, по которому транслировали вчерашний матч  «Спартак» - «ЦСКА». Матч смотрел тихий мальчик лет шести. На полунакрытом столе стояла двухлитровая, старинная бутыль с непонятным мутным, желтоватого цвета напитком, который Граф решился отведать, как только «Спартак» пропустил шайбу. Граф не помнит, сколько он отпил, пока девушки нарисовались в комнате. Собственно, он не помнит,  и как они нарисовались. Помнит только, что счёт был уже 0:3. И всё.
        Очнулся он голым в своей кровати в гостинице. Начальников, слава богу, не было – ещё вчера отбыли на охоту. Одежда Графа – раскидана, где попало. А на стуле - его «гостевые»  белые трусики – все в чёрном …! Сибирский ужас ударил в голову Сергея. Отчаянные попытки вспомнить хоть что-нибудь, что было после третьего гола – глухо! Глухо! Граф дрожащими пальцами приблизил трусы к носу… Запах не тот! Ух! Сразу лизнул – шоколад! Даже сумел отломать кусочек и попробовать на вкус. Отлично!  Шоколад!.. Отлегло. Но сразу же всплыл вопрос: откуда? А вот же: был же шоколадный пирог! Вот и всё ясно. Просто сел в трусиках на пирог. Не заметил на стуле. С кем не бывает! Зачем он снял джинсы, прежде чем сесть на пирог, Граф оставил за скобками: всё равно вспоминать было бесполезно.
        В понедельник, выбритый и надушенный французским парфюмом начальника, Граф зашёл в кабинет Галины, радостно, но внимательно  поглядывая в её серо-зелёные, чуть раскосые (бурятские?) очи.
         - Слушай, зеленоглазая! Ты извини меня, ради бога! Чего я там у вас натворил? Знаешь, у меня характер дурацкий: когда выпью крепкого, ноги ходят, язык, как у трезвого – никто и не заметит, что я готовенький… а память на нуле!
         Серо-зелёные очи были упрямо невозмутимы.
         - Да ничего. Всё отлично. Хорошо посидели.
         И точка. Граф попёрся к подружке Галины. Результат: один в один. Партизанки сибирские! Так и осталось тайной в жизни моего друга происхождение шоколада на его выходных трусах.
        Позор Графа умница Галина обратила в шутку, но потребовала в подарок на память  раритетные трусики, обещая их не стирать до следующего его приезда. Как же она была хороша по скупым описаниям Серёжи! Чёрные, чуть-чуть пышные, ниже плеч волосы, кожа гладкая, матовая, как будто полированная кость, глаза – дивные, диковатые, а сама горячая, с какой-то скрытой отвагой внутри. Я немного завидовал Графу и, войдя в его положение, процитировал на свой лад:
                «А грудь её была нежна, - считай, сибирская зима
                Своим дыханьем намела два этих маленьких холма».
        Но Граф вернулся из Сибири каким-то малахольным, мне даже обидно было за Галину. Что и запомнил от всей любви: что кровать была неудобная, как гамак, что в доме - жара от печи, не продохнуть, что звал свою ненаглядную «моя сибирская ёлочка», да еще, как ночью по-маленькому на улицу выходил. Вот это он мне с упоением рассказывал. Мол-де, голый в валенки влезет и выходит в холод вечный. Между двумя горбами сугробов пройдёт немного, ветра ничуть нет, только сверху снежная дымка. Тишина, как в космосе. Пописает в сугроб и валенком затопчет. Раз десять мне это расписывал, придурок! А Галину перед отъездом обидел: перебрал облепиховки и даже не приголубил.  Думал, что ещё день в запасе, а вышло по подлому: даже попрощаться с подругой не успел. Дела так повернулись, что начальство его загрузило своими покупками в не ближнем городке, так что он еле собраться успел - и в машину, А то бы на самолет опоздали – ледяная дорога непредсказуема. Даже не зашёл попрощаться! Только и переживал, что тапочки домашние, подарок жены, остались у Галки дома. Но бог шельму метит!         
        ….. Едва ступив на родную землю, Граф попал в железные объятья соскучившейся, вечно ревновавшей его по пустякам жены. Пришлось ему отчитаться и за подозрительно забытые в гостинице тапочки.  Про выходные трусы жена, на его счастье, не вспомнила. Через неделю отметили Новый год. Жизнь снова тянулась серой унылой полосой под надзором бдительной супруги. Граф затосковал. Ситуация на работе позволила ему дня на четыре сбежать, как бы на рыбалку. На самом деле он навестил меня на старый Новый год, и мы вдвоём на старой даче под Нарой вспомнили молодость, а заодно Граф немного разоткровенничался о своей сибириаде.  Мне понравилось не всё, к тому же Граф скрыл от Гали то, что он был женат. А поверить в его сказки было нетрудно: Серёге - всего двадцать семь, к тому же – добряк и красавец – подарок, одним словом.. Но что было – то было.
          Граф уехал от меня повеселевшим и как будто поздоровевшим. А я загрустил. Счастье прошло стороной: ведь такая женщина грезилась мне всю жизнь. Я тосковал по её русалочьему телу. А ещё более по тому, что  не мог увидеть мой друг: по душе ласкового, преданного и отважного зверька, которому не жить без ответной любви. С такой женщиной любая камасутра слабовата. С такой - гореть вместе на костре инквизиции и бога благодарить за всё!
          Новая командировка в Сибирь намечалась не ранее марта. Я советовал другу не врать Галине – больно дивчина хороша, просто привезти ей маленькое счастье в глушь сибирскую. Но жизнь распорядилась по-своему.
         Дома Серёгу с купленной по дороге рыбой, встретила жена и, подождав, когда он снимет пуховик и подойдёт к ней на кухню поцеловаться, неожиданно крикнула: «получи бандерольку» и ударила его пустой коробкой из-под конфет по правой щеке. Граф, схватившись за щёку, левым глазом мгновенно разглядел на кухонном столе забытые в посёлке Холодном тапочки и зубную щётку, белые трусики в импортном пакетике (догадался: подарок!) и  красивую голубую упаковочную ленту.
         - Тут тебе и записочка, любимый, - опять крикнула супруга и, достав из кармана халатика, бросила на стол новогоднюю поздравительную открытку, где под наряженной ёлочкой развалился нахальный заяц с громадной морковкой в лапках. Граф, покрывшись холодным потом,  дрожащими руками, как будто это был смертный приговор, раскрыл открытку с елкой и прочитал вот этот незамысловатый текст: «Здравствуй, мой зайчишка! Поздравляю тебя с Новым годом! Будь счастливым и здоровеньким! Жду, жду, жду!», а чуть пониже: «Если посылка немного опоздает – не сердись», а ещё чуть пониже  – подпись: «Твоя сибирская ёлочка!»… Я считаю, что Граф заслуженно получил мокрым полотенцем  и за ёлочку, и за зайчика, и за морковку, и за всё остальное.
          После всего этого безобразия Граф в Сибирь ехать отказался наотрез. Я было задумал махнуть туда вместо него, так меня тянул местный колорит и стройная лапушка в чёрной водолазке с серо-зелёными очами. Но, перечитывая Галину открытку, которую я выпросил у Графа, я как-то всё откладывал своё решение. А друг мой долго переживал и временами делился со мной оттаявшей памятью. Так и родились у меня  стихи, которые, по-хорошему, должен был бы написать он:

В беседке от детей спасенье,
здесь белый лист и карандаш,
но пальцы пишут не весенний,
не окружающий пейзаж.

… Там дом, не ниже и не выше,
и перед ним во льду река,
ломтями снег лежит на крыше
и лает пёс издалека.

Меня к нему несёт, как птицу,
как будто ветер тащит вспять,
и, если чудо вдруг случится,
мы там увидимся опять.

Растопим печь, а после свечи
зажжём и будет посему, ;
и тени зацелуют плечи
очарованью моему.

И слышно, как ворчит в прихожей
и всхлипывает пёс во сне,
и всё печальнее и строже
глаза иконы на стене.
               
Окно замёрзшее двулико,               
и дышит летней резедой
едва заметная улыбка,
во сне забытая тобой.