Глава 16

На экране белокурая красавица наверное украинского происхождения с почти религиозными страстью и концентрацией отдавалась жирному, противному эфиопу, видимо, чтобы хоть на миг забыть своё эго. А если вдуматься, куда ж нам без эфиопов? Предаваться-то заглядению.

— Позволь мне долго кусать твои тяжелые черные косы, мне кажется, я покусываю твои упругие и непокорные волосы, мне кажется, что я ем воспоминания! Шарль Бодлер.

— Хорошо, что не груди, — сказала Таня, вспоминали недавно отсмотренное порно, которе она ставила, надо  сказать, довольно редко и только под шампанское, которого в своей жизни выпила немало, и краснодарского, и крымского, и итальянского, и французского у Француза, подъехали к дому Барона на выезде из Люберец, пять белых жерельчатых колонн без дантикля чуть выдаваясь от мраморного крыльца ровно вниз длинным выступом фиолетово-розового фронтона, у входа два китайских льва, смотрящие продолговатыми мордами наружу, мальчик с мячом-шаром, девочка с сыном-львёнком, абаки, квадрантные плиты наверху колонн были мощными, на каждой стояло по горшку с цветами, рустовка, членение нижней части стен особняка врезанными рубцами, почти готической, Барон клал берлогу своими руками, Студент посигналил, врезанная треугольником в тёплый день крыша с наличниками на хорошо промытых окон чердака, в отражении виден гималайский кедр и сибирские лиственницы, свесившие свои добрые лапы вниз, чтобы с ними можно было поздороваться, превращая пропитанный хвоей воздух в бисерный, зелёный, первые пять-шесть лет ель растёт как ребёнок, не перегоняя его, потом упирается в землю, гонит в небо свою стрелу, под тенью которой автобус кажется маленьким, была по-настоящему красива, домушники Барона не трогали, отсидел за убийство, круче только «за общак».

— Такую дачу построить, — шутил Цыган, — не угол сбыть в Киеве!

Я в полночь рванул дощатую дверцу,
Ударило духом хвои,
Распалось мое ошалевшее сердце,
И снова нас стало — двое.

Туя, кипарис, пихта, все было на знаменитых хвойных клумбах у Барона, отдельные деревья стояли высотой метров по пятнадцать (ростки были 16 см), вместо обычной земли под сосновые завозил настоящий песок из Белоруссии из Смоленска, который сам пах смолой.

— Начну с преамбулы — радостно сообщил с порога хозяин здешней тайги. — Ну, в общем, я им сказал, Улицей  он в Ивановском правит ровно, вообще видит себя как положенца, у него есть «люгер» (П08) и «вальтер» (П38)! — Правда, последний в родной кобуре немецкой. — Фраера ждут когда их намажут!! Зазеленимся!!!

— Легче сказать, — скептически сморщила лоб Татьяна Вячеславовна. — Вянет лист, проходит лето, иней серебрится… — Студент засмеялся немного нервно.

— Чего? — Пруткова Барон, видимо, не читал, но не в этом суть.

— Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться, — великодушно объяснила Татьяна.

—А, — заржал Барон, — у нас был один такой ещё до того, как я присел. Возвращался с дела на робну кучу, — дом родной, Барон иногда использовал сербский, изучал в лагере, любил югославское и румынское кино, — в такси, разговорились, таксист ему, говоришь, бандит, в мире есть такие вещи, и вам слабо, у тебя с собой ствол, сунь дуло в рот, спусти курок, нажми, сможешь, не сможешь, спорим..? Тот нажал на заднем сидении, ни себя, ни нас не себя не опозорил. Так! Был бы фраер, если бы сдал назад!

— Но живой? — Таня подняла глаза в потолок. — А ты сможешь, Гена? — Учил, по-китайски солнце будет «жи», ;, и сношать бабу тоже, китайцы все «дети Ра», дети солнца, азиаты, почему называют желтыми, ксантовыми, а мы все дети подземелья, спасение придёт с Востока.

— Господи, — испугалась Татьяна, — солнце выжгло им все мозги?

— Мозги были на стенах «волги», — засмеялся Студент, — а товарищ Барона у Бога, в Бога надо верить, — он сменил тему, — нельзя молиться в бане и если у тебя в подземелье заложники, ничего не выйдет хорошего, примета.

— У нас в МГУ в подвале заложники? — спросила Таня. — В главном здании есть подвал! Там бассейн. Господи, — она закрыла рот рукой, — у нас с Костей абонемент, я там купаюсь!

— Пока нет… Единственное, что нам предстоит, — Кот не против, съездим до Кота, — нужно обойти азербайджанцев! Которые открыли игровые автоматы.

— Я в курсе, — сказал Студент, — а что кинотеатр «Слава», Владимирские? Улицы 1-я, 2-я??? Нету своих кандидатов? Там дома старые, неплохие… Точно есть «законные».

— Негр с проспекта Мира им курсанул за тебя, Вор, ещё более старый, вопросов нет! Будешь работать в хорошем месте на тихом положении!

— А Ивановское на кого? Подходящих нет! Палево галимое, публика… Шершавая.

— Не собирались в принципе, — ответил Барон, — так и будем. К ним у меня отношение нейтральное, для меня вы главное! — В Ивановском микрорайоне Барон не видел себе равных, его ни с кем не связывали никакие общие дела, да и уровень не тот. «Кололся на зоне как не в себя, говорят, — Студент внимательно слушал диалог, который вот-вот обещал потерять связность, как часто бывает в этом биополе, и стать лирическим, блатной язык проза в стихах, эмоционален. — Как вышел, прекратил, сила воли! Лет сто как чистый, «один раз наркоман всегда наркоман», а ведь взял Цыган, хотя знак равенства не поставил, и нам помогает не «на рассказе» (на словах, обещает всем), а лично. Друг! Препинался с Людьми под «хмурым», запретили к ним близко подходить, пришлось прекратить… — Прошлого Барон не скрывал. — Голой жопой вшей давил его словами, а мы были там, где Барон сидел?! — Студент постоянно вёл с собой молчаливый, суровый диалог, с чём-то соглашался или возражал. — Если вы достигли в этой  жизни уровня настоящего ВорА, его уже нельзя утратить, у меня нет звания ВорА и у Барона! Я могу к его мнению прислушаться, а могу и нет. «Пока вы тут жалом водили…» По приходу с зоны Барона пробили:

— Он там был с Людьми! Назовёт, если старшие подъедут! — Старших над Бароном было нема, Цыган дверь в свою бригаду не закрывал, не скрывая своего места жительства и пацанских сборов ни днем ни ночью, стадион или в кафе «Адриатика» на первом этаже кирпичного дома на Кропотокинской если в Москве, от кого не скрывался, жил по совести, заходите на любые вопросы, комментарии и предложения отвечу на месте хоть прямо, хоть просёлком.

— Хотят разобщить, — заметил, узнав, как бывшие товарищи приняли Барона, половина втайне коммерсанты, сообщил он, Гену знал давно, как и то, что его визави никогда не пытался найти в ком-то или в чём-то двойное дно, часть, которую полагалось положить в «кастрюлю» на общак с «дела», загонял всегда, даже если оно и не получилось,  частью «на ВорОв», хотя всегда имел возможность «сломать колено», сказать, не сколько реально взяли, а купно меньшую сумму, кто проверит, как в обменном пункте, может, двое к тебе зашло, может, двести, Барона трогать запретил, а то будет, как говорится, яд Ефрему, а помер Федя, Барон спокойно загорал у себя в саду, за вопрос наркотиков больше с него никто не спрашивал.

— Шевчук отмороженный, — сказала Таня, — «Мой папа фашист», дай ему пулемёт, всех перестреляет!

… — Ходасевича читал? — спросил  Студент Голову. — Великий русский поэт, эмигрировал в двадцатых. Написал «Камер-фурьерский» журнал, никто не может расшифровать! Скомпрессирован, нужны комментарии! «Тяжелый свой колун над головою заносит он, но, тук, тук, тук, не громко…» 

— Знаю Ходакевича, который жил на Щукинской, работал в ООН, мы у него из гаража угоняли «вольво», не доехали!

— Это ты не доехал, — разъярился Кастрюля, — «она вся как летающий аппарат…», не знал, на какие кнопки нажимать когда бензин кончился, «это же не кукурузник…».

— Может, и хорошо, что не доехали, — улыбнулся Студент, — в оконцовке нас бы всех приняли, черт с ней, с «вольво»…

— Стану смотрящим, Барон, тебе машину подгоню, — сказал Студент. — Обещаю рулить раёном на все пятёрки. Как их обойти? Азербайджанцев.

— Хирургическая операция, — сказал Геннадий, — одного задушим, устраняем больной зуб, есть надежные ребята?

— Да я могу и сам, — спокойно сказал Студент, — чего. — Татьяна Вячеславовна крепко схватила его за руку.

— Никаких убийств, слышишь?! Больше!! Ты мне обещал!!! — Ее влажные глаза яростно сверкали.
«О, если бы ты могла знать все, что я вижу в твоём взгляде, — глазами ответил ей Студент, — все, что я чувствую, все, что я слышу в нем! Будущее и прошлое Земли! Моя душа уносится вдаль в благоуханиях твоих волос, как других в звуках ангельской музыки. Снова шепни, как тогда, да!»

— Я вам постелю наверху, — сказал Барон, — уступаю дорогу молодым! — Некогда широкоплечий, рослый красавец с могучим разлетом удивительных  брежневских бровей, каленый ватажник ОПГ, горделивый римский профиль которого часто видели на «стрелках», всегда стоял навытяжку перед любой воровской эпохой, подобно нерассуждающему солдату, это же он заметил и в Студенте, богатое воображение, чистота души и любовь к строгой дисциплине, глубину которой измерить невозможно, даже свойственная им обоим некая «рисовка», самолюбование не были позой в полном смысле этого слова, а перехлестом богатых душевных и физических или даже духовных сил, иметь такой дом в деревне или такой прикид, как у Студента без сомнения понты, хотели «ярче гореть», преодолевая растерянность перед обычной материальной жизнью, обратную сторону своего искреннего максимализма, черты многих сильных в Движении, не только Студента и Барона, эмоциональный контекст того времени, реальный фактор, Татьяна понимала, добрые великаны всем нужны, напрягитесь для подвига, азербайджанца решили устранить неярко, не на показ, посадить в машину и увезти, потом передать Косте и Илюше на злое вече, чтобы те сделали ему на горле хороший перовский «узел», преподав несложный и честный урок мужества, правда, уже последний, все, кто против нас, отправляются на слом, поставить «зверей», маленьких, неспокойных и непокорных по стойке смирно, разгульный и забубённый, дерзкий и диковатый «азербот» точно повелся бы на одну верную приманку, красивую уличную девушку, роль которой охотно согласилась сыграть жена Кастрюли, наутро перешли к будничной, черновой работе готовить машину, на своих нельзя, могут запомнить номера, и распределение ролей на кровавую «постанову», кровь всегда весело, на востоке Москвы ее любили.

Всю ночь Студент сидел в кабинете Барона, писал стихи, поражала воинственность его хозяина, на стенах развешаны шашки, пистолеты, кинжалы, на полках боги из разных стран, и Христос, и Будда, и Шива, греческие амфоры на столе, гравюры, кое-где от времени давшие кракелюр, глубокие трещины на лаке, в которые можно засунуть палец, главное книги, Барон много читал каждый день всех времен и народов на многих языках со словарями, были тут же, закладками по философии, спорту, военному делу, прямо Ломоносов, стало ясно, почему Таня с ним дружила, много знал, и порою самого неожиданного, например, форму разных полков, которую носили в разные времена в прусской армии, перед которой он благоговел, или анабасис Ксенофонта, Барон часами мог говорить о ворах и военных, пытливый и жадный до любой формы обучения, чуткий на научную фальшь с обостренным пониманием красоты исследовательской жизни, соответствовало тому уровню самовыражения, на котором он находился долгие годы сначала строгого, а потом особого режима, ограничение продолжилось и потом, все время жил один, так и не женился, тем яростнее и неожиданнее оказывались взрывы его просветленного рассудка, как он их называл, посреди пустыни подмосковной осени.

— Тяжёл топорок, да остер на кончик, — шутил, многих порубил сам квакдваверсальным водопадом на все четыре стороны, огнестрельное оружие не любил, Студент дописал и посмотрел, что там получилось.

«Так и ночь проходит не напрасно в горестной тоске, в беде, в бреду урки распаленные бредут, зона снова ждёт прихода красных! Мыслимо ли спать в такую ночь, вспоминая разных телок груди, хуже все равно уже не будет, и никто не сможет нам помочь… Завтра это страх и напряжение, завтра не известно нам, война, то ли мы погрузимся в Движенье, то ли хлопнут парочкой гранат! Где-то собирается отряд, пацанам сейчас дают патроны, если эта ночь нас всех не тронет, Люди о нас всех заговорят! Будем молча зырить на часы, услаждаясь дымом папиросы, воровские разные вопросы возлагая лишь на их весы.»

— Ты классик, — прочитав,  сказала ему Таня, — посмотри, пожалуйста в ванной, кран капает, спать не могу! — У неё был сложный характер, но она пахла так, как Тадж Махал при полной луне, Студент, который буквально вырос на автосервисе, быстро починил течь, поставил прокладку. Во всем Новогоиреево везде были автомастерские, граждане чинили свои авто от бездорожной езды, держали армяне, инвалиды-афганцы временами занимались там вымогательством.

— Сурен, дай 100$, опять ночью шины проколю! — Механик из-под автомобиля не ответил, инвалид ткнул его в булки костылем, по его мнению, между ягодицами мастера находился покой, которому хотелось, чтобы он был нарушен, вставить туда что-то. — Брось чинить, денег дай, наделаю убытков! — Студент с Головой, объём грудной клетки литров пять, приостановились.

— Вчера дал, — сказал армянин, — ты что, опять все пропил? Дай мне покой хотя бы на неделю, ара, э? А то я терплю, терплю, потом оболью тебя бензином!

— Жги, — согласился пьяница-воин-интернационалист, — меня парни похоронят! — Обернулся к Студенту, механик, заметив пацанов, вынул из нагрудного кармана замасленного чёрного комбинезона десять баксов, добрея от привычного лицезрения основных клиентов-братвы, протянул увечному.

— Грабь! — Студент обратил внимание, у калеки совершенно не было нижних конечностей, одной совсем, второй почти, держался изувеченный солдат срочной службы одной опорой, Голова улыбнулся и показал ему движение подсечки, отработанное годами, проводил даже зимой на льду в ватнике, воин отшатнулся, его голубые, скупо отверстые глаза со страхом наблюдали за брательниками, с жадностью обездоленного он быстро спрятал зеленую банкноту, мимо сервиса с сознанием важности своего будущего точным маршем прошёл, направляясь в 139-е отделение милиции, подчиненный Юры Германа, широко улыбаясь от чувства своего значения, домашняя упитанность заменяла ему мужскую красоту, через миг канул в безвестную тишину.

Конец шестнадцатой главы