Старый дом

Вариант № 1

Покосились окна,
Сняли дверь в сарае.
Старый дом на доски
Тихо разобрали.

Обвалились стены,
Заржавели трубы,
И сквозь дыры в крыше
Виден неба купол.

Ярко промелькнула
Жизнь передо мною:
Как отец когда-то
Старый дом построил,

Как кормил он уток
И держал собаку,
Как по пьяни с другом
Он устроил драку.

Но однажды утром
Папа нас покинул —
По доносу сел он
И в Сибири сгинул.

И теперь лишь сосны
Ждут его у дома,
Что, согнувшись криво,
Стерегут ворота.

Вариант № 2

Покосились окна,
Сняли дверь в сарае.
Старый дом на доски
Тихо разобрали.

Обвалились стены,
Заржавели трубы,
И сквозь дыры в крыше
Виден неба купол.

Ярко промелькнула
Жизнь передо мною:
Как отец когда-то
Старый дом построил,

Как кормил он уток
И держал собаку,
Как перед иконой
По ночам он плакал.

Но однажды утром
Папа нас покинул —
По доносу сел он
И в Сибири сгинул.

И теперь лишь сосны
Ждут его у дома,
Что, согнувшись криво,
Стерегут ворота.

***

В старой версии «Старого дома» была строка:

Как по пьяни с другом
Он устроил драку.

Эта деталь делала образ отца более «бытовым»: типичный деревенский мужик с выпивкой и конфликтами. Сцена работала на жизненную узнаваемость, но не углубляла трагедию.

В новой редакции она заменена на:

Как перед иконой
По ночам он плакал.

Здесь меняется фокус:

1. Вместо внешнего, эпизодического события (драка) появляется внутренняя, повторяющаяся боль.
2. Отец предстаёт уже не как простой герой «деревенского анекдота», а как человек с верой, страхом, чувством вины или неосознанной бедой.
3. Образ дома тоже усложняется: это не только место быта и ссор, но и пространство ночных молитв и скрытого страдания.

В результате стихотворение смещается от грубоватого реализма в сторону более глубокой, трагической интонации. История отца, отправленного по доносу в Сибирь, воспринимается острее: перед нами не просто «пьющий мужик, которого посадили», а человек, чья внутренняя жизнь и вера оказываются растоптанными вместе с домом.