Железный

Гудвин, ответь, ты слышишь мои молитвы?
Твой подарок до одури, до озноба беден -
Даже если коснется нутра звучание грустной лиры,
Я, увы, все такой же - ничтожно меден.

Думаю, ты рассмеялся на весь Изумрудный город.
«Ну какая же медь? Ты - железный! Ну, скажешь тоже»,
Только, суть ли в составе, коль мысли вторят:
«Ты бессмертен, и нет у тебя ни крови, ни кожи,

Ты не теплый -  руки твои не согреют чужие щеки,
Ты не чувствуешь даже удара, а что касаний?
Так что шел бы уже ты своей дорогой -

Ее манит Канзас.
Ты бежишь от воспоминаний.»

Но пока ещё помнить мне не за чем, слава Богу.
Я ещё её вижу и слышу веселый голос,
Потому-то могу я собраться в её дорогу,
Состоящую сплошь из желтых камней и полос.

Но не в девочке этой, конечно, дело.
Не сгнию, не разрушусь, не стану пеплом,
Потому я увижу финал. Но не свой, ведь нетленно тело.
Эта мысль безжалостно глупое сердце треплет.

Почему? Для чего ты обрек на такую муку?
Так смешно наблюдать за отчаянием моим кромешным?
Я молю, окажи! окажи ещё раз услугу -
Я хочу стать внезапно, по-глупому - человечным.

Мне бы сталь обернуть лоскутками из теплой кожи.
Мне бы кровь запустить по - как называют? Конечно! - венам.
Ощутить бы мне жар, да и холод, бесспорно, тоже,
И чтоб кто-то заметил «сегодня ты слишком бледен».

Уловить бы хоть раз сладость меда, а, может, горечь,
Да вдохнуть полной грудью воздух морозно-свежий.
И когда после дня непременно нагрянет полночь,
Во сне увидать звездный путь, что зовётся Млечным…

Так нужно ли сердце, если я до нелепого вечен?
Гудвин, ты плут, раз твердишь, что оно полезно.
Даже если в бойни я буду полностью изувечен,
То навряд ли грозит мне Рай или даже Бездна.

Ну же, дай мне живое тело. Слышишь - к черту сердце!
Средь смертей вереницы хочу я быть просто смертным.
Для таких, как я, весь этот мир - не место,
И весь путь становится вмиг инертным.

Каждый шаг по дороге сливается с предыдущим,
И изменчивы только лица, что были рядом.

Старый друг, слышишь? Сделай меня идущим
Вместе с ними от Изумрудного города до Эдемского Сада.