Титаник. Глубинная память. Короткий рассказ

+

Выгравированная надпись на скрипке,
подаренной Уоллесу Хартли его невестой:
«Уоллесу по случаю нашей помолвки. Мария».

+
– У самой красивой женщины с самой красивой душой должна быть
самая красивая свадьба. – Говорит Уоллес Марии.

Почему люди в той или иной ситуации поступают так, а не иначе?

– Нет. – Отвечает ему Мария. – Я хочу совсем простую свадьбу.
Но он как будто не слышит её.
 
Его голова занята музыкой, под которую
он хотел бы перейти в вечную жизнь.

Эта музыка станет последней, что он сыграет на лайнере.
А пока его невеста протягивает ему подарок,

скрипку с выгравированной на ней надписью: 
«Уоллесу по случаю нашей помолвки. Мария».

Скрипка повторяет контуры человеческого тела,
имея схожие с ним названия: талия, корпус, шея, завиток.

И даже внутри скрипки вставлен круглый штифт
из резонансной ели, и называется он от слова «душа».

Это «душка». Именно от местоположения и наличия душки зависит,
каким образом зазвучит инструмент.

…   … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

   «Когда музыка заговорила»

+
Я могла бы назвать своё имя, но у меня его больше не было.
Только вода и холод.

Холод – было моё первое имя. Вода – второе.
Может, наоборот.

Лайнер погружался в воду. Он уходил, оставляя
нас без него, без нас. Без всего.

Я видела глаза незнакомого мне человека,
умиравшего в воде напротив меня.

Я увидела эти глаза, когда музыка,
звучавшая на корабле до последнего, затонула.

И когда музыка ещё не ушла ко дну.

Тогда я вдруг услышала, как музыка, в тех,
в его глазах, продолжалась.

Это играла сама жизнь, изо всех сил
делая всё, чтобы у нас как можно дольше
оставалась надежда.

Разве можно в ледяной воде удержать друг
друга одним взглядом?

Просто глядя друг другу в глаза невидящими
глазами.

А музыка, она всё продолжала себя.

Она звучала из наших глазниц.
Дрожала на кончиках наших ресниц.
У нас на белых, с синим отливом, губах.

Один из музыкантов, до последнего
игравший на Титанике с остальными
музыкантами, привязал к себе скрипку,
которую ему подарила его невеста.

И так они и утонули – он, и скрипка,
неразлучные.

Я не могла знать об этом.
Я просто видела это.
Видела, и никому не сказала.
 
Переставая видеть, глаза способны
проникать своим зрением на такие глубины,
о которых может знать только сердце.

Ещё я видела сердцем, что Титаник был
весь белый. Почему так, я не знала.

Как не могла знать, что я буду жить.

Жить, и держать её при себе. Вот она,
неотданная боль, с которой я не могла
расстаться. Она приобрела в моей судьбе
новые очертания.

И лишь теперь она погружается с таким
опозданием туда, где ей предстоит
обрести покой.

Туда, где Титаник. Весь белый.

Может, он обрастал льдом там, на дне?

А может, он с самого начала был изо льда.
Изо льда, как бывают скрипки из деревьев.

А ведь когда-то
эти деревья были просто деревьями.

Обыкновенными деревьями, не имеющими
ничего общего с той музыкой, в которую им
предстояло превратиться.

В звучащую до последней секунды…

И потом, когда она лежала
на дне Атлантического океана… Она всё ещё была. Музыка.