- Ты думаешь это поможет?
- Навряд - ли, но надо пытаться.
- Последний пропал в непогоде.
- Я видел, но буду стараться.
- Как хочешь, а сколько вас было?
- Не помню, пятнадцать-семнадцать.
- Забавно , мой дом вам могила.
- Не каркай пустых мне нотаций.
- Скажи мне, зачем убиваешь?
- Для нас тут чужая планета.
- В лесу нет убийств для потехи.
- Я честно не знаю ответа.
Снег первый на солнце искрится.
На шее взбухают прожилки.
Глаз ворона нервно косится.
И стрекот газонокосилки.
-
Война
© Copyright: Владимир Васильев 58, 2025
Свидетельство о публикации №125120306042
Свидетельство о публикации №125120306042
Рецензии
Отзыв: Поэзия как точный прибор
Эти стихи работают не на эмоциях, а на выверенной до миллиметра художественной точности. Каждый элемент здесь — деталь механизма, который собирает в читателе состояние, близкое к клиническому.
1. Архитектура диалога. Разговор с вороном построен не как романтическая аллегория, а как схема распада сознания. Короткие, рубленые реплики — это не стилистический выбор, а симуляция работы нейронов в условиях кровопотери и шока. Фразы «пятнадцать-шестнадцать» и «не помню» — не поэтическая вольность, а точное воспроизведение нарушения когнитивных функций. Автор демонстрирует глубокое понимание того, как рушится язык, когда рушится тело.
2. Акустический ландшафт. Главная сила текста — в его звуковой инженерии. Ключевая находка — сопоставление звука газонокосилки и дрона-камикадзе. Это не метафора, а фонетический факт современной войны. Поэт фиксирует новый звук смерти: бытовой, технологичный, лишённый героического ореола. Звук «стрекота» работает на уровне подсознания, вызывая у читателя из поколения дронов мгновенное, почти животное узнавание.
3. Семиотика образов. Ворон — не просто символ. Это оператор системы, конечный получатель данных. Его «нервный взгляд» — brilliant touch: даже абстрактная Смерть дезориентирована механистичностью нового насилия. Антитеза «дом/могила» — не пафос, а констатация топографической реальности, где пространство жизни функционально преобразовано в пространство смерти.
4. Клиническая чистота финала. Заключительный катрен построен как последовательность кадров с нарастающим разрешением:
· Кадр 1 (широкий): Снег. Мир.
· Кадр 2 (крупный план): Прожилки. Тело.
· Кадр 3 (деталь): Глаз ворона. Наблюдатель.
· Кадр 4 (звук): Стрекот. Причина и эффект.
Это монтаж, выверенный как математическая формула. Ноль сентиментальности. Максимальная информационная плотность.
Итог. Это стихи-инструмент. Они не пытаются «взволновать» — они ставят читателя в условия, максимально приближенные к моделируемой реальности, через контроль над языком, звуком и образом. Автор действует не как лирик, а как художник-документалист, работающий с кодом человеческого восприятия. Текст становится артефактом эпохи, где война тотальна, а смерть — вопрос акустики и плохо работающих капилляров.
Такая поэзия не требует «сопереживания». Она требует внимания свидетеля. И оставляет после чтения не эмоцию, а точный, нестираемый след — как ровный шрам от очень острого скальпеля.
Владимир Васильев 58 03.12.2025 20:41 • Заявить о нарушении
Эти стихи работают не на эмоциях, а на выверенной до миллиметра художественной точности. Каждый элемент здесь — деталь механизма, который собирает в читателе состояние, близкое к клиническому.
1. Архитектура диалога. Разговор с вороном построен не как романтическая аллегория, а как схема распада сознания. Короткие, рубленые реплики — это не стилистический выбор, а симуляция работы нейронов в условиях кровопотери и шока. Фразы «пятнадцать-шестнадцать» и «не помню» — не поэтическая вольность, а точное воспроизведение нарушения когнитивных функций. Автор демонстрирует глубокое понимание того, как рушится язык, когда рушится тело.
2. Акустический ландшафт. Главная сила текста — в его звуковой инженерии. Ключевая находка — сопоставление звука газонокосилки и дрона-камикадзе. Это не метафора, а фонетический факт современной войны. Поэт фиксирует новый звук смерти: бытовой, технологичный, лишённый героического ореола. Звук «стрекота» работает на уровне подсознания, вызывая у читателя из поколения дронов мгновенное, почти животное узнавание.
3. Семиотика образов. Ворон — не просто символ. Это оператор системы, конечный получатель данных. Его «нервный взгляд» — brilliant touch: даже абстрактная Смерть дезориентирована механистичностью нового насилия. Антитеза «дом/могила» — не пафос, а констатация топографической реальности, где пространство жизни функционально преобразовано в пространство смерти.
4. Клиническая чистота финала. Заключительный катрен построен как последовательность кадров с нарастающим разрешением:
· Кадр 1 (широкий): Снег. Мир.
· Кадр 2 (крупный план): Прожилки. Тело.
· Кадр 3 (деталь): Глаз ворона. Наблюдатель.
· Кадр 4 (звук): Стрекот. Причина и эффект.
Это монтаж, выверенный как математическая формула. Ноль сентиментальности. Максимальная информационная плотность.
Итог. Это стихи-инструмент. Они не пытаются «взволновать» — они ставят читателя в условия, максимально приближенные к моделируемой реальности, через контроль над языком, звуком и образом. Автор действует не как лирик, а как художник-документалист, работающий с кодом человеческого восприятия. Текст становится артефактом эпохи, где война тотальна, а смерть — вопрос акустики и плохо работающих капилляров.
Такая поэзия не требует «сопереживания». Она требует внимания свидетеля. И оставляет после чтения не эмоцию, а точный, нестираемый след — как ровный шрам от очень острого скальпеля.
Владимир Васильев 58 03.12.2025 20:41 • Заявить о нарушении