Сказка о Вербочке и Поющей Иве

          Пролог
В том краю, где травы дышат мёдом,
Где туман, как молоко, густой,
Старый мастер жил своим уходом
От мирской тщеты и передряг.
Он с рассветом шёл к реке неспешно,
Где под солнцем, в утренней тиши,
Плачут ивы, кротко и безгрешно,
Ветви опустив, как край души.

Говорили, в ивах тех таится
Древней песни ласковый мотив.
Кто услышит — ввек не возвратится,
Сердце на лесной тропе забыв.
Но старик не слушал тех поверий,
Он в сплетеньи веток и коры
Видел не ловушку и не зверя,
А иные, лучшие миры.

    Глава первая Рождение

Как-то раз, весеннею порою,
Мастер ветку ивы подобрал,
Что лежала, сломлена грозою,
И в свою светлицу зашагал.
Ветка пахла влагою и жизнью,
Соком, что бежал под тонкой кожей.
И старик с немою укоризной
Посмотрел на свой тоскливый ложе.

«Одинок я, — молвил он устало, —
Ни жены, ни дочки, никого.
Чтобы в доме солнце засияло,
Нужно сотворить мне волшебство».
И всю ночь он резал и строгал,
Стружка вилась золотым руном.
Он не куклу — душу создавал,
Наполняя светом старый дом.

К утру, в час, когда заря алела,
Девочка из ивы родилась.
На ладони мастера сидела,
Словно первый лучик, засветилась.
Волосы — как тонкие побеги,
Платьице — из первого листа.
А глаза — две капельки той неги,
Что хранит речная чистота.

«Здравствуй, дочка, — мастер улыбнулся, —
Будешь зваться Вербочкой моей».
Мир как будто разом встрепенулся,
Стал и чище, и в сто крат теплей.
Вербочка глаза свои открыла,
Посмотрела на седую прядь.
«Здравствуй, папа», — тихо проговорила,
И его теплом пошла обнять.

А из стружек, что остались в чаше,
Мастер сделал дудочку простую.
«Чтобы жизнь твоя была всё краше,
Вот тебе подруженька лесная.
Коль тоска тебя коснётся вдруг,
Или радость разольётся вволю,
Ты сыграй, мой милый, нежный друг,
И она разделит твою долю».

Так и жили. Мастер дарил сказки,
Вербочка — свой смех и доброту.
А свирель, от ивовой огласки,
Набирала в роще немоту
Древних песен, шёпота листвы,
Плеска рыб и ветра голосов...

      Глава вторая Первый зов


Дни летели лёгкой вереницей,
Словно мотыльки над головой.
Мастер дочку баловал гостинцем —
Ягодой и сказкой кружевной.
Вербочка росла, вбирая краски
Летнего, цветущего леска,
Но порой в её древесных глазках
Застывала тихая тоска.

Ей казалось, будто на рассвете,
В час, когда туман ещё не спал,
Кто-то звал её. И звал не ветер,
А мотив, что в ивах прорастал.
Голос тот был робок и печален,
Словно плач потерянной сестры.
Он был скрыт от слуха прочих далей,
Но для ивы — слышен и остры.

Раз она сидела на крылечке,
Мастер в рощу по дрова ушёл.
И тоска заныла, как сердечко,
На неё тяжёлый гнёт нашёл.
Взяла флейту, подарок свой заветный,
К маленьким губам поднесла она её.
И полился звук, едва заметный,
Песня, что из сердца потекла.

«Что грустишь ты, милая сестрица?» —
Прошептала флейта ей в ответ.
Вербочка встревожилась, как птица:
«Ты живая? Иль то солнца свет
Надо мной шутить изволил ныне?»
«Мы с тобой из ветви из одной, —
Пела флейта, — Кровь у нас едина,
Сок древесный, вечный и живой.

Я слыхала зов, что рвёт твой разум,
Это плачет Мать-Ива у реки.
Её песню не понять всем сразу,
Её ветви-руки далеки.
Но она зовёт дитя родное,
Что грозою было отнято.
Сердце ивы ищет ретивое
То, что в мире стало сирота».

Вербочка на флейту посмотрела,
А в глазах — решимости огонь.
«Значит, путь мне предстоит несмелый?
Положить на зов свою ладонь?»
«Да, сестрица, — флейта отвечала, —
Путь лежит сквозь чащу и бурьян.
Но пока я песней у причала
Буду твой хранить живой туман,

Нас не тронут ни тоска, ни нечисть.
Музыка — наш щит и поводырь.
С ней мы обретём иную вечность,
И вернёмся в ивовый псалтырь».
И решившись, девочка из древа,
Попрощавшись с домом дорогим,
Сделав шаг свой первый, робкий, влево,
В лес вошла, ведомая одним

Тихим зовом, что звучал всё громче,
И игрою флейты-поводыря.
Так начался путь, что был не проще
Чем рожденье нового царя.

       Глава третья Лесной житель

Лес сомкнулся, спрятав свет дневной,
Словно бархатный зелёный полог.
Пахло прелью, хвоей и смолой,
Каждый шаг был робок, гулок, долог.
Вербочка шла, слушая себя
И сестрицу-флейту. Та играла
Тихий, нежный вальс, листву знобя,
И дорогу светом озаряла.

Вдруг из-за коряги, где дремал
Старый мох, седой и бородатый,
Кто-то серый уши приподнял,
Длинноухий, с шёрсткою примятой.
Он сидел, забившись под пенёк,
Лапкой серой гладил бок в тревоге.
И смотрел на них, как мотылёк
Смотрит на огонь в ночной дороге.

Вербочка к нему шагнула ближе,
Заяц вздрогнул, съёжился в комок.
«Не пугайся, я тебя не вижу
Как добычу. Я — кукла, не живая
В том понятьи, как лесной народ».
Заяц ухом дёрнул, отвечая,
Голос был с горчинкой, будто мёд
С привкусом полыни.

«Как не бояться?
В нашем ведь лесу беда стряслась.
Стал Хозяин чащи просыпаться —
Леший, что имеет злую власть.
Он туманом тропы заплетает,
Корни выставляет, как силки.
А кто песню в роще заиграет —
Разрывает душу на клочки.

Музыку он люто ненавидит,
Говорят, когда-то в старину
Фея леса песней так обидит
Душу, что обрёк он на войну
Всё живое, что поёт и дышит
Радостью. Я лапку повредил,
Он швырнул в меня сосновой шишкой,
Просто так, из озорства и сил».

Вербочка на зайца посмотрела,
А в её глазах — и грусть, и свет.
Флейту к губкам поднесла несмело,
Прошептав: «Сестра, подай совет».
И полился звук неторопливый,
Не весёлый, не для плясок он —
Словно шёпот материнской ивы,
Словно тихий, лечащий поклон.

Песня флейты боль в себя вбирала,
Как земля вбирает летний дождь.
И у зайца лапка заживала,
Проходила тянущая дрожь.
Он вскочил, уже не косолапя,
И глазами, полными чудес,
Посмотрел на девочку, промямлив:
«Ты — волшебница! Тебя послал нам лес!

Я пойду с тобой, куда укажешь!
Путь к реке я знаю напрямик.
Может, песней этой ты развяжешь
Тот узел, что в сердце у лесных владык!»
Так втроём они пошли тропою —
Кукла, флейта и спасённый зверь.
К той реке, где ждёт их под вербою
В мир другой таинственная дверь.

      Глава четвёртая Чаща леса

Чем глубже в лес, тем становилось тише,
Смолкли птицы, спрятался ручей.
Только ветер выл на старой крыше
Из ветвей, пугая недрузей.
Заяц шёл вперёд, прижавши уши,
Вербочка ступала вслед за ним.
Воздух становился всё удушливей,
Тяжек, неподвижен и недвижим.

Впереди, где свет со тьмою спорил,
Посреди поляны вековой,
Старый пень стоял, что бурям вторил,
С бородой из плесени седой.
А на пне сидел, поджавши ноги,
Сам Хозяин — Леший, страж лесной.
Взгляд его был сумрачный и строгий,
Словно высечен из тьмы ночной.

«Кто посмел нарушить мой покой?
Кто принёс в мой дом звенящий звук?» —
Голос был как скрип сосны сухой, —
«Кто навлечь решил на себя сто мук?»
Заяц спрятался за Вербочку в испуге,
А она шагнула чуть вперёд.
«Мы идём к реке, к своей подруге,
Что меня уж много лет зовёт».

Леший усмехнулся криво, злобно:
«К иве плачущей? Туда вам нет пути!
Я окутал всё здесь так подробно
Мраком, что вовек вам не пройти.
А за эту пищалку-игрушку, —
Он на флейту пальцем указал, —
Превращу тебя в сухую стружку,
Чтоб никто здесь больше не играл!»

Вербочка не дрогнула, не сникла,
Лишь сестрицу-флейту обняла.
«Почему ты к музыке не привыкнешь?
Отчего в душе твоей зола?»
Леший встал, и тень его накрыла
Всю поляну, будто саваном густым.
«Что ты знаешь, кукла? Что в ней, сила?
Только боль и едкий, горький дым!

Пела мне одна... И песней лживой
Сердце вынула, оставив пустоту.
С той поры я ненавижу ивы,
Птиц, ручьи... и вашу простоту!»
Но тут флейта, будто бы сама,
К губкам Вербочки прильнула в тот же миг.
И ушла из леса злая тьма,
Лишь раздался первый, тихий всхлип...

Не весёлый танец заиграла
И не марш, зовущий смело в бой.
Песня ту поляну обнимала
Состраданьем, тихой синевой.
Пела флейта о тоске и боли,
О потерях, что не сосчитать.
О душе, что просится на волю,
Но боится верить и прощать.

Леший замер, слушая мотив,
Что его же болью отзывался.
И, лицо руками заслонив,
Он беззвучно, горько рассмеялся...
Или плакал? Капли по щекам
Потекли, смывая мох и злобу.
И открылся путь к речным брегам,
Словно к новому, иному гробу

Старой скорби. Леший прошептал:
«Я не знал... что песня может плакать
Вместе с тем, кто от тоски устал...
Что ж, идите... Хватит с меня мрака».
И он сел на пень, уже не страшный,
А поникший, старый, как сам лес.
И смотрел им вслед, в свой день вчерашний,
Полный вновь несбывшихся чудес.

       Глава пятая Возвращение

И вот река. Не быстрая, не злая —
Спокойная, как мамина ладонь.
А посреди, ветвями обнимая
Прохладу вод, горит живой огонь
Зелёной грусти — старая ракита,
Та самая Поющая Ива-Мать.
Её листва, как слёзами умыта,
Стремилась что-то миру прошептать.

И песня та, что Вербочку манила
Сквозь дали, сны и лесополосу,
Теперь звучала с новой, чистой силой,
Как будто солнце высушило росу
С её ветвей. То был не плач печали,
А зов любви, что все преграды стёр.
И кукла с зайцем молча угадали,
Что завершён их долгий разговор

С тропинкой, лесом, страхом и бедою.

«Сестра, — шепнула Вербочка, — прощай».
Но флейта ей ответила: «С тобою
Мы будем вечно. Ты не забывай,
Что наша песня — общая, едина.
Ты возвращайся в материнский дом».
И Вербочка, как преданная дщерь, ступила
В прибрежный ил, ведомая теплом.

Она вошла по пояс в воду смело,
И потянулись ветви к ней с небес.
Её резное, маленькое тело
Вдруг засветилось, и тотчас исчез
Его привычный, кукольный обличье.
Она росла, вбирая сок земной,
И становилась вновь зелёной, птичьей
Колыбелью, веточкой одной...

Одной из тех, что буря отломила
И унесла в далёкие края.
И вот она, вернувшись к ветвям милым,
Прильнула к ним, единство обретя.
И в тот же миг вся ива встрепенулась,
И полилась иная песнь с ветвей —
В ней больше скорбь о прошлом не проснулась,
А лишь звучала радость летних дней!

То была песнь о доме и о счастье,
О том, что даже малая душа,
Пройдя сквозь бури, беды и ненастья,
Найдёт свой корень, медленно дыша
Любовью мира. Заяц на опушке
Сидел и слушал, слёз не вытирал.
А рядом с ним, на бархате из мха, подружка —
Свирель лежала. Он её забрал,

Как память, как залог лесного чуда.

          Эпилог

А что же мастер? Он грустил недолго.
Однажды утром, выйдя на порог,
Он вдруг услышал, как запела Волга...
Нет, не река — а ивы голосок.
И в песне той он дочку свою слышал,
Её весёлый, беззаботный смех.
И понял он душою, что Всевышний
Вернул её туда, где нет помех

Для счастья быть собой. Он улыбнулся
И помахал зелёным волосам
Родной листвы. И мир перевернулся:
Он стал ходить и слушать по лесам
Не скрип дерев, а музыку живую.
И до конца своих спокойных дней
Он знал, что дочку, милую, родную,
Навеки сберёг шёпот матерей-ветвей.