Я помню...

   Больно осознавать то, а тем более писать о том, чего уже никогда не будет: ни пруда, заросшего ряской, ни ив, склонённых над его водой, ни камышей, ни кряканья уток в тех камышах, ни вишнёвого цветущего сада, ни старой отцовской хаты под соломенной крышей, ни старого кривого прясла и возле него огромных цветущих акаций, роняющих свои белоснежные гроздья наземь, ни девочек Оли, Наташи, Веры в белых фартучках и со звёздочками октябрят на платьицах - в них поочерёдно влюблялся когда-то, ни молодых матери и отца, им тогда было чуть больше, чем моим внукам, ни друга Лёньки, ни школьного сада, ни юности, ни зрелости, ни... Но писать надо, ибо без этого можно окончательно сойти с ума.


Я помню дивные вишнёвые сады,
Они и ныне в дебрях снов моих всё те же,
В накидке розовой и стыд чей горький сцежен,
В подойник памяти пригорком слободы.

И тропкой к отмелям пруда, и тишиной
В посадках светлых из акации и клёнов,
И оземь яблоком невызревшим зелёным,
Коль волны чьих-то завываний за спиной.

Чтоб в щелку в пряслице и сразу в лопухи,
А там и с пазухою полною безверий,
Сквозь крики кротко-терпеливые под берег,
Фруктовой младости замаливать грехи.

Где выпит был он, этот стыд, до звёзд на дне…
Успел ведь снова я из Будущего к весям,
Тех юных хрустов на рывок и равновесий,
Коль вижу лик твой настороженный в окне.

И слышу звуки, то бесцветней, то бодрей,
Уж ясно солнышко, отмаявшись, уснуло,
И на пол грязный опрокинутого стула,
И шелест листиков увядших сентябрей.

Ведь помню всё, и оттого душа болит,
И рвётся горлицей в открытое окошко,
Где снова сад тот и к пруду немому стёжка…
Знать, скоро колокол прощальный зазвонит!..