ноябрьское бредовое

Как зверь, вцепился в горло мёртвой хваткой
простуженно-обиженный ноябрь.
Я шею трогаю рукой в перчатке,
закутываюсь в шарф скорее, я бы
забыла про него, но время в сказке
утопло, как в густом тумане скверы,
и страшно в ней, и муторно, и вязко,
и вот уже сама смотрю мегерой,
а он как цепь болтается на шее,
но всё ж идёшь, не подавая виду,
идёшь, и потихонечку звереешь
от этой тьмы, по городу разлитой.
Сказал однажды кто-то: дуры – бабы.
И я не стану даже с этим спорить,
но кабы не промозглость эта, кабы
воронья перебранка на заборе.

Убогость, увяданье, блёклость, сирость,
унылость искорёживает лица,
ах если б Бог послал вороне милость,
была б я там с проворностью лисицы,
надменно щурясь, улыбаясь едко,
свидетельствуя всю свою натуру ...
– Красавица моя, ну, спой мне с ветки!
Какие перья, голосок, фигура!
Я съела б, не делясь ни с кем, сырочек
без состраданья или сожаленья,
инстинкты выживанья, между прочим,
сродни инстинктам вожделенья ...
Кусочек сыра … ломтик шоколада
и чёрный кофе с крепким алкоголем,
а что ещё для отрезвленья надо
приговорённым на вторые роли?..

На пьедестале – Осень. Серость, скука,
мотив сюжетный требует развязки,
и я уже протягиваю руку,
чтоб поскорее выбраться из сказки,
но тут Иван на лошади каурой
куда-то проскакал, взглянув сердито,
у взмыленной кобылы от аллюра
сточились все подковы на копытах.
Русалка на ветвях пошевельнулась,
под фонарём мелькнула тень от кошки,
и оглушило переулок гулом
от пролетевшей ступы бабы Йошки.
Емеля бросил под ноги окурок,
с крючка снимая маленькую щучку,
и на меня взглянул с таким прищуром,
что поняла я, всё, дошла до ручки ...