Сад чужих вишен

          Пролог

Есть в юности такой опасный час,
Когда душа, как трепетный цветок,
Готова распуститься в первый раз,
Не зная, сладок будет или горек сок.
Такой была шестнадцатилетняя Лиза,
Чиста, как майский утренний туман.
В её глазах — небесная лазурь и бирюза,
А в сердце — неизведанный роман.

Судьба её столкнула с ним, с Евгением.
Он был умён, женат, чуть-чуть устал.
Смотрел на мир с ленивым снисхождением,
Но в Лизе что-то детское искал.
Она ж в его речах, в его манерах,
В печальной складке у спокойных губ
Увидела героя дивных эров,
Что был и нежен с ней, и чуточку суров.

Их встречи были — тайные свиданья
Под сенью лип в заброшенном саду.
Он ей читал стихи, дарил признанья,
Срывая грех, как вишню на ходу.
«О, мой Евгений, — Лиза лепетала, —
Когда же сбросим мы оковы лжи?»
А он вздыхал: «Потерпим, для начала...
Ты слишком юная, мой ангел, не спеши».

Но был у Евгения товарищ верный,
Владимир, с честной, пламенной душой.
Он был поэт, мечтатель, нравом скверный
Для тех, кто мерил жизнь пустой мошной.
Однажды, в летний вечер, друг приехал
К Евгению на дачу, в тот же сад.
И смех девичий, звонким, чистым эхом,
Пронзил его, как сладкий, дивный яд.

Он вышел на террасу. И увидел
Её, в венке из полевых цветов.
И в тот же миг и мир возненавидел,
И был на всё для этого мира он готов.
Она ж, подняв глаза, столкнулась с взглядом,
Где не было ни скуки, ни игры,
А лишь гроза с её святым разрядом,
И страсть, и боль, и новые миры.

Евгений, улыбаясь, молвил: «Знакомьтесь.
Вот Лиза. А вот друг мой, фантазёр».
Их руки соприкоснулись в лёгкой дрёме,
И вспыхнул тотчас роковой костёр.
Она смотрела на него, не смея
Признаться в том, что поняла душа:
Что есть любовь, что ревности сильнее,
И есть другая, что свежа и хороша.

Так начался мучительный и странный
Клубок из дружбы, страсти и греха.
Любовный треугольник, гость незваный,
Где каждая из граней так хрупка.
Один дарил покой и привкус тайны,
Другой — полёт, и пламя, и стихи.
И выбор Лизы, юной и случайной,
Решал судьбу не одного, а их троих.

          Глава вторая Два взгляда

Дни потекли тревожною рекою,
Где каждый взгляд — как камень в глубину.
Евгений с Лизой говорил порою,
Но видел — смотрит Лиза не только на него лишь одного
Она ловила шёпот, смех негромкий,
Когда Владимир заходил на чай.
И разговор их, тонкий, хрупкий, ломкий,
Звучал как вызов, брошенный невзначай.

«Владимир, вы опять витаете в тумане?
Прочтите нам последние стихи»,
— Евгений говорил, скрывая в самообмане
Уколы ревности, что были так горьки.
Владимир поднимал свой взор горящий,
Искал не друга — Лизин силуэт.
И голос, страстью трепетной звенящий,
Читал о том, чего в их жизни нет.

Он ей читал о звёздах, о свободе,
О той любви, что не боится дня.
О верности не клятве, а природе,
О пламени священного огня.
И Лиза, опустив ресницы ниже,
Боялась выдать трепетную дрожь.
Он был ей с каждой строчкою всё ближе,
И каждый слог его был сладок, а не ложь.

«Что сделалось со мной? — она шептала,
Когда одна бродила вдоль оград, —
Евгения я, кажется, искала,
Но почему душе Владимиру я рада?
Один — мой грех, моя ночная тайна,
Спокойный яд, что пью я не спеша.
Другой — гроза, ворвавшаяся случайно,
От взгляда коего трепещет вся душа».

Однажды, в сумерках, у старого колодца,
Владимир Лизу встретил, как во сне.
«Постойте», — молвил он, — «покамест бьётся
В груди моей хоть что-то, верьте мне…
Я вижу вашу грусть, я вижу муку.
Он вам не пара, он — чужой вам муж!
Позвольте мне пожать хотя бы руку,
И вырвать вас из этих лживых стуж».

Она руки своей не отняла,
Лишь слёзы покатились по щекам.
И в этот миг впервые поняла
Всю горечь, что досталась им троим.
Евгений, вышедший на стук калитки,
Застыл в тени раскидистых ветвей.
И видел он любви своей убытки,
И двух людей, что стали вдруг родней.

Так в тихом саде, полном аромата,
Где пахли травы, зрела тишина,
Свершилась за греховную расплату
Безмолвная, жестокая война.
Застыли трое, словно изваянья,
Под взглядом равнодушной им луны.
И не было ни слов, ни оправданья
В преддверии грядущей их вины.

    Глава третья Раскол

Прошла неделя в тягостном молчанье,
Как затишье перед бурей грозовой.
Евгений стал само отчаянье,
Ходил по дому, мрачный и чужой.
Он больше Лизу не искал украдкой,
Не звал гулять под сенью старых лип.
Их тайный мир с его отравой сладкой
Рассыпался, разрушился, погиб.

Однажды он, поймав её у двери,
Спросил с усмешкой, полной желчи злой:
«Ну что, дитя, в какие веришь звери?
Кто новый твой кумир, твой новый бог, герой?
Поэт? Мечтатель? С пламенным призывом?
Он обещал свободу, новый свет?
А я, скажи, был только перерывом
От скучных дней твоих шестнадцати лет?»

Она стояла, бледная, как саван,
И лишь шептала: «Право, я не лгу…
Вы были мне дороже всех осанн…
Но сердцу своему я прикажу ль?..
Оно само, как птица из темницы,
Рванулось к свету, к солнцу, в высоту…
Простите мне… сотрите со страницы
Мою любовь, мою неправоту».

Владимир тоже мучился безмерно.
Он друга предавал — и это знал.
Но образ Лизы властно и безмерно
Его и днём, и ночью занимал.
Он избегал Евгения, стыдился
Своей любви, рождённой из греха.
Но отступить — он просто не решился,
Была та страсть безумна и глуха.

И вот сошлись они, два друга, два врага,
На берегу заросшего пруда.
«Зачем, Владимир, топчешь берега
Моей судьбы? Зачем пришёл сюда?»
— Спросил Евгений, голосом скрипучим.
Владимир отвечал, смотря вперёд:
«Ты сам её терзал и долго мучил,
Держал в неволе, как запретный плод».

«Она — дитя! — вскричал Евгений в гневе, —
А ты, поэт, вскружил ей голову стихом!»
«Она — душа! — ответил тот в напеве, —
Что задыхалась под твоим ярмом!»
И слово за слово, обида за обиду,
Разрыв был страшен, горек и глубок.
И дружба их, что всем была завидна,
Распалась в прах, как сорванный цветок.

Евгений бросил, полный злой решимости:
«Я уезжаю. Завтра. Навсегда.
Оставлю вас вдвоём средь вашей мнимости.
Смотрите, не сгорите от стыда».
Он повернулся резко, удаляясь,
Оставив друга одного стоять.
А в старом доме, в комнате метаясь,
Рыдала Лиза. И не знала, как ей быть, кого ей ждать.

    Глава четвёртая Горькая свобода

Евгений ускакал, не обернувшись,
Оставив пыльный след в пустой тиши.
И сад, от долгой дрёмы не проснувшись,
Вдруг стал ареной для больной души.
Казалось, вот она, пора настала
Для Лизы и Владимира — любить!
Но почему-то радости не стало,
И оборвалась трепетная нить.

Она бродила тенью по аллеям,
Где каждый куст был памятью храним.
«Мы счастье наше, — думала, — лелеем,
Но счастье ли, что создано другим?
Его изгнаньем? Дружбы их крушеньем?
Я виновата. Я — причина зла».
И каждый шаг был горьким обвиненьем,
И совесть душу ей безжалостно пекла.

Владимир к ней приходил с цветами,
Читал стихи, пытался рассмешить.
Смотрел в глаза влюблёнными очами,
Стараясь прошлое навеки заглушить.
Он говорил о будущем, о свете,
О том, как будут вместе навсегда.
Но в голосе её, в её ответе
Сквозила лишь холодная беда.

«Лиза, забудьте! — он молил с тоскою, —
Он сам свой выбор сделал, он ушёл.
Мы заслужили быть вдвоём с тобою!»
«Но какой ценой? — был её глагол, —
Ценою дружбы, что была как скала?
Ценою чести? Я не нахожу
Покоя, нет! Душа моя устала.
Я в каждом шорохе предательство слышу».

Их встречи стали редки и натянуты,
Как угасающий в камине уголёк.
Мечты их были смяты и обмануты
В тот самый миг, когда казались так близки.
Свобода, что манила их так сладко,
Осталась лишь пустым и звонким звуком.
Их страсть была ошибкой и загадкой,
А обернулась тягостною мукой.

Однажды утром, в сером полусвете,
Владимир не нашёл её нигде.
Лишь на столе, в нетронутом букете,
Лежал листок, как вестник о беде.
«Прощайте, — Лиза кратко написала, —
Я уезжаю. Не ищите, нет.
Любовь, что столько жизней поломала,
Не может принести в ответ мне свет».

       Эпилог: Годы спустя

Прошло пять лет. В столичном шуме бала,
Средь блеска люстр и шёлковых одежд,
Судьба трёх одиночеств вновь связала,
Разбив покой несбывшихся надежд.
Евгений прибыл, холоден и важен,
Успешный муж, но с пустотой в глазах.
Его покой был выстроен и слажен,
Но в сердце жил застарелый страх.

Владимир стал известнейшим поэтом,
Писал о боли, о потерянной любви.
Он был толпою обогрет и светом,
Но ночи проводил с тоской в крови.
Он славу пил, как горькое лекарство,
Пытаясь заглушить тот давний стон.
Его душа была как государство,
Где свергнут был единственный закон.

И вдруг вошла она. Не та девчонка,
Что плакала у старого пруда.
А Лизавета, чья осанка тонка,
Чей взгляд спокоен, словно та вода.
Она была женою генерала,
Старца седого, с лентой через плечо.
Она их взглядом в зале отыскала,
И сердце дрогнуло так горячо.

Они сошлись втроём у колоннады,
Где было тише, дальше от гостей.
Их речи были — горькие тирады,
Обрывки фраз, тени былых страстей.
«Так вот как мы сошлись», — Евгений молвил,
С усмешкой глядя на её наряд.
«Судьба театр наш вновь людьми наполнил»,
— Владимир отвечал, не пряча взгляд.

А Лиза тихо, с грустною улыбкой,
Сказала им: «Мы все свой путь прошли.
Та юность стала дорогой ошибкой,
Забыть которую мы так и не смогли.
Тот сад давно зарос травой забвенья,
И вишни в нём, должно быть, одичали.
Мы все искали в жизни утешенья,
Но счастья, кажется, нигде и не сыскали».

Она ушла под руку с генералом,
Оставив их стоять вдвоём в тиши.
Двух бывших друзей, с сердцем усталым,
Два осколка расколотой души.
И в блеске бала, в музыке и смехе,
Им слышался лишь вишен аромат.
Как вечное напоминанье о том грехе,
Которому никто из них не рад.