Игра Русские страдания, многобуков

Итак, мы согласились на игру,
На «русские страдания» в глуши.
Мы так настропалились поутру
Выдавливать все соки из души.

Без матерных частушек, без прикрас,
Прямиком в деревню, в дикий край,
Где древний говор не понятен с фраз,
Где ведьма шепчет: «Счастье не пытай».

Где в каждом доме — свой сундук тоски,
Где в каждой бане — пар от горьких слёз.
Мы думали, что это пустяки,
Что это понарошку, не всерьёз.

Что цель была — всего лишь поиграть?
Уссаться! Мы попали в эту муть.
Теперь не знаем, как себя собрать,
Как из трясины этой ускользнуть.

Здесь воздух пахнет дымом и бедой,
И колдуны глядят из-за плетня.
И мы с тобой, умытые слезой,
Старательно страдаем день от дня.

И в этом мастерстве достигли дна,
Или вершин — уже не разобрать.
Игра жестока, но она — одна.
И нам её до одури играть.

И в этой одури, в тумане вязком,
Мы ищем знаки, верим в каждый сон.
Реальность стала выцветшею сказкой,
Где слышен погребальный перезвон.

Где вместо солнца — тусклый глаз иконы,
Где вместо смеха — только волчий вой.
Мы сами написали те законы,
Что нас ведут на смертный поединок свой.

С кем бой? С собой? С тенями на болоте?
С тоской, что въелась в дерево и плоть?
Мы в этом добровольном эшафоте
Уже не можем слабость побороть.

И каждый взгляд — как будто приговор,
И каждый вздох — как будто бы последний.
Мы завели с судьбою разговор
На языке проклятий и поверий.

И нет пути назад, и нет вперёд.
Лишь круг за кругом, по тропе из глины.
И кто-то из-за печки нам поёт
Про горькую судьбу и про рябину.

А мы киваем, подпеваем в лад,
И слёзы льём, как будто по заказу.
Звездец, какой устроили мы ад,
Поверив в эту дикую заразу.

И нет конца, и не видать рассвета.
Лишь мы с тобой, да эта глухомань.
И где-то в нас самих ответа нету:
Зачем мы превратили в правду дрянь?
Зачем мы эту роль себе вручили,
И репетировали до хрипоты?
Мы так усердно эту боль учили,
Что стали с ней давно уже на «ты».
Она теперь не гостья, а хозяйка,
Сидит в углу, и вяжет свой узор.
А мы, как две подстреленные чайки,
Ведём с ней молчаливый разговор.
Она нам скажет — мы идём к колодцу
За стылою, свинцовою водой.
Она велит — и сердце реже бьётся
Под вышитой рубахою худой.
Мы позабыли, как смеяться звонко,
Как просто спать, не видя чертовщины.
И плачет где-то брошенным ребёнком
Душа, застрявшая в сырой низине.
И колдуны уже не смотрят косо,
Они кивают нам, как старым сватам.
Мы стали частью их метаморфозы,
Их быта, плесенью и мхом богатым.
Мы вросли в землю, в этот чернозём,
Пропитанный отчаяньем и кровью.
И если спросят нас: «Чего мы ждём?»,
Ответим с непонятною любовью:
«Мы ждём зимы, чтоб вьюга замела
Следы к домам, где нас уже не помнят.
Чтоб тишина звенящая была,
И волки выли в стылых катакомбах
Лесных оврагов. Ждём, когда туман
Сожрёт последний отблеск горизонта.
Ведь этот самочиннейший обман
Стал нашей верой, сектой, нашим фронтом».
И нет врага. И не с кем воевать.
Лишь мы с тобой, да зеркало в светлице.
И в нём уже почти не разобрать,
Где наши, где чужие бродят лица.
Они глядят, и губы их кривит
Насмешка, или может, состраданье.
И кто-то древний в зеркале твердит,
Что это не игра, а мирозданье.
Что мы не в гости, мы домой пришли,
Туда, где наши корни прорастали
Из этой проклятой, святой земли.
Звездец. Похоже, мы и не играли.
***
Дальше, чуть подох*ев от местных нравов,
Рванули мы в столицу, мать её!
Прочь от лесных, таинственных дубрав —
В бетонное, прожорливое ё!

Вот это ад, вот где смрад!
Проспектов вой и перегара тучи.
Здесь каждый встречный — волк тебе, не брат,
Здесь сильный жрёт того, кто послабей и глупше.

Сверкают блики неоновых ламп,
Слепят витрины, полные соблазна.
Но за фасадом — сырость вечных рамп,
Где жизнь твоя — копейка и напрасна.

Москва с размаху сбила с меня спесь,
Безжалостно весь сок мой выдавляя.
Вчера был "царь", сегодня — "просто здесь",
Под плинтус быстренько меня вгоняя.

В метро толкучка, давка, суета,
Безликих масок замкнутый поток.
И в каждом взгляде — боль и пустота,
И каждый в этой клетке одинок.

Но в этом гуле, в скрежете колёс,
Где рухнул мир наивных детских сказок,
Рождается с избытком пища для мозгов,
Срывая тонны лицемерных масок.

Мечты разбились о гранитный борт,
Наивность стёрта в пыль асфальтом серым.
Здесь правит бал безжалостный комфорт,
А человечность стала суеверьем.

Смотрю на шпиль, пронзающий туман,
И думаю, с тоской почёсывая плешь:
А может, среди колдунов нам было чище, проще?
Там хоть в лицо бросали порчу, а не лесть.
***
Слушай, приятель, есть тема одна:
В мире полно и добра, и... ну, в общем, разного.
Но есть чудаки — им драма нужна,
Чтоб жизнь не казалась им слишком уж праздною.

Они обожают трагический вид,
На лбу пишут буквами: «ВСЁ ОЧЕНЬ СЛОЖНО».
Любой пустячок для них — метеорит,
Что рушит их мир так неосторожно.

И если ты тоже решил поиграть
В страдальца, в героя печальной новеллы,
То повод поныть — как два пальца об асфальт,
Найдёшь, даже если кругом всё так бело.

Забыли «привет» тебе утром сказать?
Всё, драма! Предательство! Кофе остыло?
Пора занавески плотней задвигать
И думать, что жизнь тебя в угол забила.

Но есть в этой пьесе, дружище, подвох,
Такой, знаешь, спойлер с финальным приветом.
Пока режиссёр твой (тот, что наверху)
Не крикнул: «Стоп, снято! Кончается лето!»

Пока не стучится подруга с косой
И строго так: «Эй, меланхолик, на выход!
Твой личный спектакль окончен, герой.
Давай, собирайся, тут нету лазеек».

Так вот, чтоб не кончилось всё так фатально,
Срывай с себя маску Пьеро поскорей.
Выйди из сумрака, это ж банально —
Страдать из-за всяких там глупых вещей.

Вот в этом и фишка, вот в этом и кайф:
Не ныть, как побитый судьбою енот,
А выйти из «драмы» и крикнуть: «Дай пять!»
Вот это и будет реальнейший почёт.