В коммуналке на отшибе, век двадцатый на стене

В коммуналке на отшибе, век двадцатый на стене,
Жили-были, не тужили, трое будто бы в семье.
Человек читал газету, в старом кресле утопал,
Холодильник пел дуэтом, а сосед его — вскипал.
Чайник, старый работяга, голосил, что было сил,
А хозяин, вот бедняга, даже ухом не водил.

Говорил седой «Атлант»: «Слушай, братец, я охрип.
Дверь сквозит, пропал талант, я к морозу не привык».
Отвечал ему свистун: «И мой голос, брат, просел,
Я от этих тяжких дум и напрягов окосел».
А хозяин знай себе, шелестит своей статьёй,
Словно нет его в судьбе, в нашей жизни непростой.

А железная душа, она ведь тоже ноет,
И течёт её слеза, и ржавчина покроет.
Мы гудим, мы свистим, мы на последнем вздохе,
А он сидит, а он молчит в своей эпохе.
Из какого же металла этот парень сотворён?
Что не слышит, как устало мы поём со всех сторон.

Но однажды утром рано он исчез, как будто дым.
Тишина легла туманом, кто теперь хозяин им?
Кто воды в нутро нальёт? Кто починит нашу дверь?
И рванули напролёт из квартиры в двери, щель.

Прямо в коридор, а там — он, хозяин, ключ в руке.
Холодильник прыгал впляс, чайник топал налегке.
А хозяин не спеша, мимо них, и грустный вид:
Очень добрая душа: Заходите говорит!