Друзья Николая Рубцова. Станислав Куняев

ДРУЗЬЯ НИКОЛАЯ РУБЦОВА.
СТАНИСЛАВ КУНЯЕВ
--------------------------------------—
27 ноября 1932 года родился поэт, публицист, главный редактор патриотического журнала "Наш современник" СТАНИСЛАВ ЮРЬЕВИЧ КУНЯЕВ.

Журнал " НАШ СОВРЕМЕННИК" № 1 за 2001 год:
"...Время стирает из памяти многие имена, трава забвенья мощно шумит над славными прежде юбилеями, сенсациями, событиями. Однако чистая слава Рубцова медленно, но неуклонно возрастает от года к году. Именно чистая: не подпертая никакими лауреатскими званиями, никакими постановлениями, никакой нобелевщиной или букеровщиной.»
---
Станислав Куняев

... Первая маленькая книжечка вышла у Рубцова в Архангельске. Это был еще не настоящий Рубцов, и там многие хорошие стихи были выброшены. Там тоже их не поняли, хотя они уже существовали у него. А когда мы собрали эту рукопись, я пошел в «Советский писатель». Там Егор Исаев работал заведующим отдела поэзии. Я говорю: «Слушай, вот есть замечательный поэт Николай Рубцов, посмотри. Вот я тебе рукопись принес. Почитай внимательно, не торопись. Не отдавай внутренним рецензентам.»
Раньше было так: две рецензии надо было получить. Я говорю:
« Неизвестно, кому это попадет. Попадет к какому-то человеку непонимающему или не любящему вот эту атмосферу, вот этот воздух поэзии. И «зарежут» стихи…» И он прочитал, надо отдать ему должное. Он оценил. Все равно, даже оценив эти стихи, надо было тут же выкинуть любую рукопись из плана и поставить Рубцова… В 67-м году вышла первая его, уже московская, настоящая книга «Звезда полей»...

... Вот эта тяжесть жизни. Он понимал её всю и знал. Но в стихи, как правило, он её не пускал. Пришвин, кажется, сказал: " Поэзия пишется не оскорбляемой частью души". Вот для поэзии он сохранил эту не оскорбляемую часть души. Вот эти осины, окрашенные желтыми и красными листьями, эта река Толшма – маленькая речушка, которую перепрыгнуть можно… Для него это были, как бы, не простые явления его вологодской природы, это были частицы мировой жизни, прекрасные частицы мировой жизни. И он, как писал сам: «Я воздаю своей земле почти молитвенным обрядом». Стих для него – это был молитвенный обряд. А в молитвенный обряд нельзя пускать тяжесть жизни, ее раздерганность, ее грязь. Он это отстранял. Он темных подробностей избегал, он как-то решил для себя заранее каким-то инстинктом поэта: только светлое. Только свет должен быть. Но никогда он не отрицал и не проклинал эту жизнь. Он всегда искал в ней молитвенное, душеподъёмную молитвенную силу, которая помогала ему жить на этой земле.
Недаром он написал хрестоматийное стихотворение, «До конца, до смертного креста пусть душа останется чиста…», на которое потом Г.В. Свиридов написал музыку. Вот эту чистоту души он сохранил…, что его отличало от всех нас, может быть…

… Он очень много работал над своими стихами. Пока не доводил каждое стихотворение до того состояния, при котором оно ему нравилось абсолютно. Переписывал многие уже стихи, которые были раньше написаны. Возвращался к ним через несколько лет, уточнял это всё, делал их более искренними, более убедительными. Так что всё это гораздо сложнее, это большая школа для многих поэтов, которые думают, что он писал всё легко, так сказать, с маху, в порыве одного вдохновения.…
Он часто читал нам не только свои стихи. Читал и Тютчева, читал и Фета, читал и Блока, и Хлебникова... Каким-то образом он успел во время своей этой безбытной жизни пройти курс великой русской поэзии. Сам по себе…

...Кто-то из древних философов сказал, что душа человеческая по природе христианка. Его душа действительно была христианка. Знаменитые строчки Рубцова: «За все добро расплатимся добром, за всю любовь расплатимся любовью» - абсолютно христианское чувство. Хотя он никогда об этом не говорил, никогда не бил себя в грудь. Никогда не оперировал такими словами, как вера, православие, Бог.
У него это все было глубоко тайно. Не то, чтобы запрятано, скорее, растворено в его поэзии. Это христианское чувство, христианское понимание мира...

… Что в Рубцове притягивало? - Абсолютная честность! Честность жизни, честность поведения жизненного, бескорыстие полное. Он был рыцарь печального образа, Дон Кихот великой русской поэзии. Это ощущалось в его поведении, в его бытовой, житейской неустроенности, в его личной жизни, которая закончилась трагически…Судьба его была предопределена потому, что он был человек не от мира сего. Это редкий случай, но благодаря этому, этой «неотмирности» судьба и сделала его РУБЦОВЫМ...

Из интервью. Москва, 2005 г.
----
Станислав Куняев

ПАМЯТИ ПОЭТА

Мы
были с ним знакомы,
как друзья.
Не раз
в обнимку шли и спотыкались.
Его дорога
и моя стезя
в земной судьбе
не раз пересекались.
Он выглядел
как захудалый сын
своих отцов...
Как самый младший,
третий...
Но все-таки звучал высокий смысл
в наборе слов его
и междометий.

Он был поэт,
как критики твердят,
его стихи лучатся добрым светом,
но тот,
кто проникал в тяжелый взгляд,
тот мог по праву
усомниться в этом.

В его прищуре
открывалась мне
печаль по бесконечному раздолью,
по безнадежно брошенной земле,
ну, словом, все,
что можно звать любовью.

А женщины?
Да ни одна из них
не поняла его души, пожалуй,
и не дышал его угрюмый стих
надеждою на них
хоть самой малой.

Наверно, потому,
что женский склад
в делах уюта
и в делах устройства
внезапно упирался в этот взгляд,
ни разу не терявший беспокойства.

Лишь иногда
в своих родных местах
он обретал подобие покоя
и вспоминал
о прожитых летах,
как ангел,
никого не беспокоя.

Он точно знал,
что счастье — это дым
и что не породнишь его со Словом,
вот почему он умер молодым
и крепко спит
в своем краю суровом,
на вологодском кладбище своем
в кругу теней
любимых и печальных...

А мы еще ликуем и живем
в предчувствии потерь
уже недальних.
А мы живем,
и каждого из нас
терзает все,
что и его терзало,
и потому,
пока не пробил час,
покамест время нас не обтесало,
давай поймем,
что наша жизнь — завет,
что только смерть развяжет эти узы —
ну, словом, все,
что понимал поэт
и кровный сын жестокой русской музы.
-----
Со дня нашего знакомства Рубцов стал для меня одним из необходимых поэтов. Ощущение того, что где-то живёт и пишет Николай Рубцов, поддерживало меня — да и не только меня — в нерадостных порою раздумьях о судьбах нашей поэзии. Не раз он приглашал меня в свою деревню Николу, но, как всегда, не нашлось времени, и вместо того чтобы приехать к нему, в 1964 году я написал стихи, вошедшие в книгу "Метель заходит в город".

Если жизнь начать сначала,
в тот же день уеду я
с Ярославского вокзала
в вологодские края.

Перееду через реку,
через тысячу ручьёв
прямо в гости к человеку
по фамилии Рубцов.

Если он ещё не помер,
он меня переживёт,
если он ума не пропил —
значит, вовсе не пропьёт.

Я скажу, мол, нет покою,
разве что с тобой одним.
Я скажу, давай с тобою
помолчим-поговорим...

С тихим светом на лице
он меня приветит взглядом,
сядем рядом на крыльце,
полюбуемся закатом.