Песнь о подчинении, призвании и власти

Оригинал:

Piesn o podleglosci, powolaniu i rzadowi
Autor: FRANCISZEK KARPINSKI

Chwalcie Boga, wszystkie stany,
Z Jego wszystko jest woli,
Czy kto siedzi miedzy pany,
Czy pracuje na roli.

Coz sie o miejsce klociemy,
Na ziemskiej stojac smieci?
Wspolnie Go Ojcem zowiemy,
Wspolnie slucha swych dzieci!

Cyliz to z pansiego gmachu
Blizsza droga do nieba
Niz spod ubogiego dachu,
O nedznym kesie chleba?

Posluszny memu stanowi,
Jak sie obudze rano,
Droga ma ku zachodowi
Ide, jak isc kazano.

W tej podrozy postepujac,
Chociaz mie co ucisnie,
Mysle, ze mie Bog probujac,
Ten ciern rzucil umyslnie.

Przykladem poslusznych dzieci,
Wszystkom pelnic gotowy;
Co mi moja zwierzchnosc zleci,
Co rzad kaze krajowy.

Nie murcany na swe zwierzchnik!
Bo jak niebo uslyszy,
Za Boskie sie namiesniki
Ujmie, i nas uciszy.

Nad wszystko nam lepiej, Panie,
Pod rozkazy Twojemi;
Niech sie wola Twoja stanie
Jak w niebie, tak na ziemi.

Источник : https://poezja.org

На ютубе пение : https://youtu.be/RrWNgkHDMrw?si=x1qatma23SmUAf4y


Поэтический перевод версия 2 выполнил Даниил Лазько с польского языка на русский язык:

 Песнь о подчинении, призвании и власти.
 Францишек(Франциск) Карпиньский

Хвалите Бога, все сословья,
Всё - от Его святой руки:
Сидит ли кто в палатах знати,
Иль пашет в поле у реки.

К чему нам спорить о местах,
Стоя на бренном прахе?
Все мы Отцом Его зовём,
Всех слышит Он в едином страхе!

Ужель из барского дворца
Короче путь к престолу,
Чем из убогого жилья
С краюхой по неволе?

Покорный званию, встаю
С зарёй я утром рано,
Путём на запад свой бреду,
Как мне идти указано.

И если в странствии моём
Меня стеснит невзгода,
Я мыслю: Господь, меня испытуя,
Сей шип бросил нарочно.

Как чадо кроткое, всегда
Готов всё исполнять:
Что мне велит моя глава,
Что прикажет государство.

Не станем роптать на своих —
Услышит небо ропот,
За наместников Божьих встав,
Смирит мятежный шёпот.

Нам лучше всех под властью Твой,
Господь, святою властью;
Да будет воля лишь Твоя,
Как в небе, так на земле.

***


 Усовершенствованный литературный анализ поэмы Франциска Карпинского «Песнь о подчинении, призвании и власти» версия вторая:

 Историко-культурный контекст и авторская позиция

Поэма Франциска Карпинского представляет собой характерный образец польской религиозно-дидактической поэзии эпохи Просвещения, созданный в конце восемнадцатого века в период глубоких политических потрясений для Речи Посполитой. Автор, получивший прозвище «поэт сердца» за свою способность сочетать религиозную искренность с сентиментальной чувствительностью, создал текст, который одновременно служит духовным наставлением и средством социального умиротворения. Произведение возникло в исторический момент, когда Польша переживала серию разделов между соседними державами (1772, 1793, 1795), что делает призыв к смирению и принятию судьбы особенно значимым в контексте национальной трагедии.

Карпинский занимает в этом тексте позицию, которая отражает сложное взаимодействие между католической традицией и просветительскими идеями о естественном социальном порядке. Влияние идей Жан-Жака Руссо о гармонии в природном устройстве общества сочетается с глубоко укорененной христианской доктриной божественного провидения. Автор выступает не как революционер или критик существующего порядка, а как духовный наставник, предлагающий своим читателям философию принятия, основанную на вере в божественную справедливость и целесообразность земного устройства.

 Формальная организация и поэтические приемы

Структурное построение поэмы демонстрирует четкую ориентацию на практическое использование в религиозном контексте. Восемь строф по четыре строки образуют завершенную композицию, где каждая строфа развивает отдельный аспект центральной темы послушания. Указание на мелодию католического гимна «Gwiazdo Morza» (Звезда Морская) свидетельствует о том, что текст создавался не просто как литературное произведение, но как функциональный элемент религиозной практики, предназначенный для коллективного исполнения в церковной или домашней обстановке.

Метрическая организация текста отличается силлабической регулярностью по схеме 8-6-8-6 слогов, что характерно для польской народной песенной традиции. Рифмовка преимущественно парная (ABAB), создающая мелодичность и облегчающая запоминание. Карпинский мастерски использует звуковую инструментовку для усиления смысловых контрастов. Например, противопоставление «pa;skiego gmachu» (господского дворца) и «ubogiego dachu» (убогой крыши) работает не только семантически, но и фонетически: твердые звуки «g» и «ch» в первом случае создают ощущение монументальности, тогда как мягкие «u» и «i» во втором передают хрупкость и скромность.

Синтаксическая организация текста демонстрирует риторическую изощренность. Первая строфа открывается императивом «Chwalcie» (хвалите), задающим тон повелительного наставления. Вторая строфа использует риторический вопрос «C;; si; o miejsce k;;ciemy?» (К чему нам спорить о месте?), создающий иллюзию диалога с аудиторией. Третья строфа строится на антитезе богатства и бедности через параллельную конструкцию «Czyli; to z... / Ni; z...» (Ужель из... / Чем из...), подчеркивающую тщетность социальных различий перед лицом вечности.

Метафорическая система поэмы отличается библейской насыщенностью. Образ «droga ku zachodowi» (путь на запад) функционирует как многослойный символ, объединяющий космическое движение солнца, жизненный путь человека к старости и смерти, и эсхатологическую перспективу движения к Судному дню. Метафора «cier;» (терн/шип) отсылает к терновому венцу Христа, превращая личные страдания в подражание Христовым мукам и возможность искупления. Эта христологическая типология пронизывает весь текст, предлагая читателю модель идентификации с жертвенной судьбой Спасителя.

 Идеологическое содержание и социальная функция

Центральная идеологическая конструкция поэмы основывается на парадоксальном сочетании духовного равенства и социальной иерархии. Карпинский утверждает, что все сословия равны перед Богом как его дети, но одновременно легитимирует существующее социальное расслоение как часть божественного плана. Это типичная для христианской политической философии попытка примирить универсалистские принципы веры с партикуляристской реальностью феодального общества. Формула «Wsp;lnie Go Ojcem zowiemy, / Wsp;lnie s;ucha swych dzieci» (Все мы Отцом Его зовём, / Всех слышит Он) устанавливает горизонтальную связь равенства на духовном уровне, которая не отменяет вертикальную иерархию земного порядка.

Противопоставление господского дворца и убогой крыши служит не для критики неравенства, но для утверждения, что материальное положение не влияет на духовную ценность человека и его шансы на спасение. Риторический вопрос «Czyli; to z pa;skiego gmachu / Bli;sza droga do nieba?» предполагает отрицательный ответ, но не призывает к изменению социальной структуры, а лишь переносит акцент с земной справедливости на небесную компенсацию.

Мотив послушания развивается через цепь подчинений: человек подчинен своему «stanowi» (званию, сословию), своей «zwierzchno;ci» (начальству), «rz;dowi krajowemu» (государственной власти), и все эти формы подчинения освящены подчинением божественной воле. Карпинский формулирует политическую доктрину, согласно которой земные власти являются «Boskie namie;niki» (божественными наместниками), что делает повиновение им религиозной обязанностью. Предупреждение «Bo jak niebo us;yszy, / Za Boskie si; namie;niki / Ujmie, i nas uciszy» (Как только небо услышит, / За божественных наместников / Заступится и нас усмирит) содержит имплицитную угрозу божественной кары за непослушание властям.

Интерпретация страданий как божественных испытаний («Ten cier; rzuci; umy;lnie» — этот терн бросил нарочно) представляет собой классическую христианскую теодицею, объясняющую присутствие зла в мире как педагогический инструмент Бога. Эта концепция служит мощным механизмом социального контроля, поскольку любое недовольство существующим порядком может быть переинтерпретировано как непонимание божественного замысла и отказ от духовного роста через страдание.

 Сравнительный литературный контекст

Поэма Карпинского вписывается в широкую традицию европейской религиозной дидактики, но обладает специфическими польскими чертами. В отличие от немецкого пиетизма с его акцентом на личном мистическом опыте (например, гимны Пауля Герхардта), Карпинский сохраняет традиционную католическую иерархичность и институциональность. Его подход ближе к французской традиции «литературы утешения», представленной Франсуа Фенелоном, где религиозная покорность служит лекарством от социальных потрясений.

В польском контексте текст резко контрастирует с барочной религиозной поэзией предшествующего столетия. Если Миколай Сенп-Шажиньский или Веспазян Коховский создавали сложные метафизические конструкции, насыщенные ученой образностью, то Карпинский сознательно упрощает стиль, ориентируясь на народную рецепцию. Его поэзия предвосхищает романтическую валоризацию простоты и искренности, но остается в рамках просветительской дидактики.

Сравнение с другими религиозными текстами Карпинского («Pie;; poranna» — Утренняя песнь, «;ale Matki Boskiej pod krzy;em» — Плач Богоматери у креста) показывает, что тема послушания и приятия судьбы является сквозной для его творчества. Однако в данной поэме социально-политический аспект выражен наиболее эксплицитно, что связано с историческим контекстом её создания. В текстах, написанных после окончательного раздела Польши, Карпинский еще более усиливает мотивы утешения и принятия, что критики впоследствии интерпретировали как коллаборационизм или по меньшей мере квиетизм.

 Рецептивная история и культурное функционирование

История восприятия поэмы Карпинского отражает эволюцию польского национального самосознания. В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков текст функционировал преимущественно в контексте народной религиозности, исполняясь во время богослужений и домашних молитв. Простота формы и ясность послания обеспечивали широкую популярность среди крестьянства и мелкой шляхты.

Романтическое поколение, особенно после Ноябрьского восстания 1830-1831 годов, подвергло творчество Карпинского резкой критике. Адам Мицкевич в своих лекциях в Коллеж де Франс (1840-1844) противопоставлял пассивность сентименталистов активному героизму романтиков. Юлиуш Словацкий был еще более категоричен, обвиняя поэзию Карпинского в «усыплении национального духа» в критический момент польской истории. Циприан Норвид, при всем своем уважении к религиозной традиции, также считал карпинскую философию принятия несовместимой с задачами национального освобождения.

Позитивисты второй половины девятнадцатого века реабилитировали Карпинского, но с других позиций. Для Александра Свентоховского и других критиков этого направления ценность поэта заключалась в его просветительском служении народу через доступную литературу. Однако идеологическое содержание продолжало вызывать дискомфорт у интеллигенции, ориентированной на социальный прогресс.

В двадцатом веке рецепция стала более нюансированной. Исследователи вроде Юлиана Кшижановского и Казимежа Выки начали рассматривать творчество Карпинского в контексте европейского сентиментализма, что позволило оценить его художественные достоинства независимо от идеологических разногласий. После Второй мировой войны, в период Народной Польши, тексты Карпинского продолжали использоваться в религиозном контексте, но академическое изучение было ограничено марксистской критикой его «феодальной идеологии».

Современная рецепция характеризуется историзирующим подходом, который позволяет оценить произведение как культурный документ эпохи без обязательного морального осуждения или одобрения его идеологического содержания. Исследователи вроде Терезы Костюшкевич и Збигнева Судольского показали, как поэзия Карпинского функционировала в качестве механизма психологической адаптации к исторической травме, предлагая целому поколению поляков способ осмысления национальной катастрофы через религиозные категории.

 Заключение: литературное значение и современная актуальность

Поэма Франциска Карпинского «Песнь о подчинении, призвании и власти» представляет собой сложный культурный феномен, требующий многоуровневого анализа. Как художественное произведение, она демонстрирует мастерское владение формой народной религиозной песни и способность создавать запоминающиеся поэтические образы в рамках дидактического жанра. Как идеологический документ, она отражает характерную для эпохи попытку примирить христианский универсализм с социальной иерархией через концепцию божественного провидения. Как элемент культурной практики, она функционировала в качестве инструмента духовного утешения и социальной стабилизации в период национального кризиса.

Ценность произведения для современного читателя заключается не в приятии его социально-политических установок, но в понимании механизмов, через которые религиозный дискурс использовался для легитимации существующего порядка и формирования определенного типа субъективности, ориентированного на покорность и смирение. Поэма позволяет увидеть, как эстетические средства, теологические концепты и социальные интересы переплетаются в создании текста, который одновременно является искренним выражением веры и инструментом идеологического воздействия.

В контексте современных дебатов о роли религии в политике, о соотношении индивидуальной свободы и социальной солидарности, о способах осмысления исторической травмы, произведение Карпинского сохраняет свою актуальность как пример определенного типа ответа на эти вечные вопросы — ответа, который может быть подвергнут критическому рассмотрению, но заслуживает серьезного анализа как значимая часть европейской культурной традиции.