Не родной

Фотографию портила некрасивая деревенская тётка в задрипанном платье с мятой копной залакированных волос. И обшарпанные стены сельсовета. Но что делать, в Загсе пришлось бы ждать три месяца, а ей нельзя было. Стыдно. Они и так уже жили вместе месяц. Николай предложил расписаться по-быстренькому в деревне у матери, а свадьбу сыграть уже в городе, в их однокомнатной квартире.

Элла отложила фотографию, взяла другую.

Господи! Ну что за лица! Да и сама она хороша, вроде и улыбается, а вид не хуже, чем у родителей. Не несчастный, как у отца, конечно, но и счастливым её лицо не выглядит. Как так получилось? Ведь она старательно улыбалась. Даже букет у неё на коленях какой-то поникший. Чёрт!

Элла отбросила фотографии.

— Мама, я нарисовал лето. — Мальчик отложил карандаш и вылез из-за столика.

— Никита, ты не должен называть меня мамой. — Элла притянула его к себе. — Я тебя люблю, но у тебя была своя мама, она улетела на облачко, и теперь живёт там и сверху смотрит на тебя. И если ты будешь называть меня мамой, она обидится.

— А зачем она улетела? — хлопая ресничками, спросил мальчик.

— Так надо… — Элла прижала малыша к себе и погладила по голове. — Ну давай, я посмотрю, что ты там нарисовал.

На вырванном из блокнота листке были нарисованы три шарика с палочками рук и ног. Два больших шарика держали за руки тот, что находился между ними. Над головой маленького шарика было нарисовано сердечко, в левом верхнем углу — жёлтое солнечное пятнышко.

— Никит, ну почему у тебя люди круглые? У нас ведь не только голова, ещё и живот есть. Надо рисовать туловище, смотри как… — Элла взяла карандаш и соединила палочки ног маленького шарика линией, к ней пририсовала ножки. — Вот так… Понятно?.. Остальные сам исправь, — Элла сунула в руку Никитке листок.

Мальчик обиженно поплёлся к столику, но рисовать больше не стал.

— А можно я мультики посмотрю?

— Смотри.

Элла включила телевизор и пошла на кухню. Хотелось кофе. Пусть нельзя, но… Всего одну чашечку… Разбавив молоком. И как-нибудь по-особенному, чтоб не просто кофе, а по-сицилийски, рецепт она вычитала вчера в журнале «Домашний очаг».

Да, теперь она выписывала женские журналы по домоводству. Это раньше она могла часами сидеть на лавочке, читая стихи Ахматовой. Всё изменилось, она стала другой, теперь она — жена, домохозяйка и законная мать.

Теперь она сомневалась в своём скоропалительном решении усыновить Никитку. Пожалела, а жалость — плохой советчик. Думала, что сможет заменить ему мать, но нет — щемящего чувства материнской любви в душе так и не появилось. Наоборот, со временем мальчик стал надоедать ей своим присутствием, а ещё больше картинками с сердечками, на которых он неизменно изображал её, Николая и себя между ними. Картинки раздражали. Она понимала, что так мальчик выражает свою любовь, догадывалась, что таково его видение счастливой семьи, но она-то счастья не чувствовала.

Элла раскрыла журнал. Итак, чтоб получился кофе по-сицилийски, надо к крепкому горячему турецкому кофе добавить процеженный лимонный сок. На 4 чашки — сок 1,5 лимона. На одну чашку ей хватит и половинки.

Элла открыла холодильник, передвинула содержимое на полках, заглянула в ящики для овощей, пробежала глазами по дверце — лимона не было. Вчера он ещё был, она разрезала его на две половинки, кружок бросила в чашку Николая, остальное положила на блюдце и убрала в холодильник.

Лимон просил Никитка, но она не дала.

— Дай ему.

— Да ты что?! — возмутилась Элла. — Это же кислотный удар по слизистой детского желудка. Это тоже самое, что выпить уксус.

— Да? — Николай задумался. — Наверное, ты права. Ну ничего… — Николай подмигнул сыну, запустил пальцы в свою чашку с чаем, выудил лимон, протянул. — На, только сначала обмокни его в сахар.

Не успела Элла открыть рот, как лимон уже плюхнулся в сахарницу, а оттуда быстро перекочевал в рот Никитке.

— Так нельзя делать. — Элла убрала со стола сахарницу.

— Почему? — не понял Николай. — Я тоже так делаю.

— Вот потому сахар весь в комках, и ко дну прилипает.

— Подумаешь… — Николай снова подмигнул сыну.

— Я ещё хочу, — чавкая, пролепетал мальчик.

— Живот будет болеть.

Никитка насупился.

Ну теперь понятно, куда делся лимон. Элла посмотрела в раковину, на дне лежало то самое блюдце. Лимон обнаружился в мусорном ведре, вернее то, что от него осталось. Элла вынула похожую на шапочку выеденную изнутри цедру и пошла в комнату.

Никитка сидел на полу перед телевизором и смотрел «Смешариков».

— Мама, смотри, у них тоже нет туловища.

— Я тебе не мама. — Элла схватила пульт и нажала на красную кнопку, экран погас. — Это что? — протянула кожуру лимона.

Мальчик вжал голову в плечи.

— Ты что думаешь, мне лимона жалко?

Губа Никитки опустилась, а грудь задёргалась.

— Ты понимаешь, что нельзя детям столько кислоты сразу? Ты сожжёшь желудок!

Мальчик испуганно всхлипнул и заревел в голос.

Николай пришёл поздно, когда Никитка уже спал. Элла сидела под оранжевым абажуром торшера и вышивала крестиком картину по схеме журнала «Домашний очаг».

— Чего не спишь? — буркнул Николай, расстёгивая рубашку.

— Тебя ждала?

— Я же сказал, что задержусь на работе.

Элла отложила канву, встала, запахнула на животе сползшую с плеч шаль.

— Ты стал часто задерживаться. Мне это не нравится.

— Не нравится? — Николай посмотрел на её живот. — А деньги брать нравится? Ты же любишь деньги, и тебе их вечно не хватает. А чтоб хватало, мне и приходится задерживаться.

— Почему ты так со мной разговариваешь? — Элла нервно затеребила бахрому на шали.

— Как так?

— Грубо.

— А, по-моему, я нормально разговариваю. Даже голос не повышаю.

— Ты пьян.

— Выпили немного с ребятами.

— С какими ребятами?

— Как с какими? С нормальными ребятами, работягами, такими же, как и я.

— Опять грубишь?

— А что тут грубого. Да, я работяга, обычный мужик, рукастый. Что тебя в этом не устраивает?

— Твой тон. — Элла отвернулась. — И перегар.

— Ну извини. — Николай повалился на диван. — Устали, расслабились чуток, чтоб полегше стало.

— Ну и что, полегчало?

— Чуток.

— А мне что делать? Я тоже устала.

— Так спать ложись, чего ты. — Николай приподнялся, дотянулся рукой до шали, потянул к себе. — Не нервничай, тебе нельзя.

— Коля, мне тяжело с Никиткой.

— Вот те раз. — Он отпустил шаль. — Что ещё случилось?

— Он не слушается. Шкодит. Вот лимон украл из холодильника, и съел. Всю внутренность выел, только шкурка осталась. Потом жаловался, что живот болит. Я переживаю за него.

— Да ничего не будет, Элличка, ну съел и съел, подумаешь, лимон, я в детстве полпечки съел, теперь врачи говорят, что кальция не хватало, для роста костей нужен был. Вишь, какой вырос, сам что печь, а тогда меня мать по жопе отлупила. Вот и ему чего-то не хватает. Может, витамина «С».

— Заботы ему не хватает. А я ему сейчас этой заботы дать не могу. У меня то токсикоз, то головокружения. Он сегодня опять про маму вспоминал, вот, — Элла схватила со столика рисунок, протянула мужу. — Это он сегодня нарисовал.

Николай посмотрел на лист, вздохнул.

— Коля давай его на лето к матери твоей отвезём, мне всё равно скоро рожать. А в роддом заберут, он один останется?

— Может, лучше мать из деревни сюда вызвать?

— И где мы все в одной комнате ютиться будем? — Элла покачала головой. — Надо отвозить, ведь рожу — не до него будет, мне одной с двумя детьми не справиться. А к осени малыш окрепнет, и можно будет Никитку назад забрать.

Николай опустил голову на подушку, уставился в потолок.

— Ладно, в воскресенье отвезу его к матери. Заодно помогу ей картошку посадить.

— Вот и правильно. Матери помочь надо. Тяжело ей.

— Ну всё, сказал отвезу, значит, отвезу.

Элла выключила торшер и скинула шаль.

— И пожалуйста, не пей больше. Я понимаю, что устаёшь, но меня от перегара твоего воротит.

— Ладно, не буду больше.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Вы прочли отрывок из книги Елены Касаткиной "Птичка перелётная. Маршрут для обречённых". Полностью книгу читайте на Литрес, Ридеро, Амазон.