Путь к себе

   Волосы... Пытаюсь вспомнить, когда я в первый раз сознательно обратила внимание на эту деталь своей внешности. Наверное, лет в шесть. В те времена в садик меня водила бабушка.

   Бабушку, мамину маму, родители забрали из деревни. Всю свою жизнь бабушка прожила в страшной глуши. Родила восемь детей. Шестерых до войны и двоих после. Кто-то умер. Остальные выросли и подались в города. Когда пришло время уезжать бабушке, она остановила выбор не на ком-то из своих детей, а на зяте, с которым бы хотела провести остаток жизни. Моём папе. Моя деревенская бабушка была аккуратной сухонькой старушкой. Носила самошитые бязевые юбки и такие же кофточки, заплетала свои жиденькие седые волосы в «корзинку» и прятала их под чистенький белый платочек. Милая моя бабушка...

   Путь наш каждый раз лежал через парк. Именно парк, как место действия, всплывает в моей памяти особенно отчётливо. В этом же парке, повзрослевшем с тех пор на сорок пять лет, я продолжаю гулять всё в том же тёмно-русом цвете, доставшимся моим волосам от природы. Однако вернуться в натуральный оттенок уже не удалось. Слишком долгой была дорога. Взрослый парк. Взрослая я. Чересчур взрослая...

   Парк и тогда казался мне повидавшим жизнь. Ведь маленьким людям окружающие их предметы всегда кажутся больше. На самом деле он был молодой посадкой пяти лет от роду, то есть моим ровесником. Но, как полагается каждому уважающему себя парку любого возраста, уже тогда умел менять свой внешний облик, ориентируясь на текущее время года: отращивал, перекрашивал, терял свою прекрасную, как правило, рыжую на тот момент шевелюру. Мне же, чтобы совершить полный цикл, понадобилось практически полвека. Но обо всём по порядку.

   И вот мы ходили. Одна моя кисть была надёжно зафиксирована в бабушкиной, более жилистой и какой-то беззащитной в своей прозрачности, усеянной возрастными пигментными пятнами. А пальцами другой – указательным и средним, плотно прижатыми друг к другу, я пыталась пролезть сквозь невидимое простому человеческому глазу, но, однако, явно существующее, пусть пока и номинально, отверстие в своей правой косичке с добавленной в неё лентой и завязанной на бант у основания плетения. Через какое-то время туда стало помещаться три пальца... четыре... И однажды пролез кулачок. Помню восторг, гордость и менее похвальное чувство – злую радость, ощущение превосходства. Связаны они были с одержанной победой в войне безгласно когда-то объявленной мной длинноволосой одногруппнице Оле.

   Ах, эти маленькие женщины! Что я тогда могла понимать? Как сумела распознать, прочувствовать факт своего предназначения в природе, где я не просто девочка как таковая, а девочка с большой буквы «Д». Но сначала было намного интереснее победить среди равных.


   На фотографии от первого сентября первого в жизни класса я с теми же любимыми барашками. Ленты только белые. Во втором – коротко стрижена. И того же неизменного цвета бант на макушке. Ума не приложу, зачем тогда меня постригли. Почему я разрешила, в конце концов? Видимо, на то были веские причины. Возможно, решающим обстоятельством послужил несчастный случай, приключившийся со мной, первоклассницей, погожим сентябрьским днём. Упав на землю с баскетбольного кольца во дворе (не спрашивайте, как там оказалась), я получила сотрясение головного мозга и трещину височной кости. Всю первую четверть болела. Никаких операций на голове не делали, но, видимо, рекомендовали как можно качественнее облегчить бедовой страдалице жизнь. Следующим летом на улицу я ходила строго в панамке. Помню, какая она стала выгоревшая за три месяца непрерывной работы под жгучим солнцем.

   Лето после окончания третьего класса – время первой влюблённости, которая была подцеплена в школьном лагере. Два месяца из трёх пролетели именно там. Загружали нас по полной: кино, аттракционы, спортивные соревнования, интеллектуальные баталии и много чего ещё. Из развлечений, связанных с любимым парком, помню игру "Следопыт". Воспитатели прятали где-нибудь в кустах кулёк с конфетами, а мы, опираясь на соответствующие знаки-подсказки, их искали. Каждый кустик, деревце, каждая его веточка были за меня. Все входы и выходы зелёных лабиринтов попадались вовремя на моём пути, тени уходили или наоборот появлялись, немногие дупла или двойные стволы давно были известны. Парк ничего от меня не скрывал.

   Волосы у меня к тому времени чуть не дотягивали до плеч. Каждый вечер (было ради кого стараться) перед сном я делала два хвостика, а утром распускала. Пережив ночь в заломленном состоянии, локоны, отпущенные на свободу, топорщились в разные стороны несимметричными фалдами. Такое усовершенствованное каре казалось очень красивым. С ним я и бегала целыми днями.

   Первого сентября четвёртого класса я пришла на линейку с уже достаточно отросшими волосами. Завязаны они были в хвостик, который выглядел намного короче, чем позволяла реальная длина. Стратегия состояла в следующем: походить с таким неделю, а потом завязать обычный. Вот Ромка удивится! С Ромкой мы не виделись месяц, то есть целую жизнь. Ромке я, конечно, тоже нравилась, потому что обзывался он, не щадя рта своего, при каждом удобном случае. Ну и пару раз трогал мою драгоценность своими ручищами. Дёрг-дёрг. Но заметить такую явную, просто кричащую о себе метаморфозу, как изменение длины волос в большую сторону в короткие сроки, бедному питекантропу Ромке явно было не под силу. Хитро выстроенный план с треском провалился.

   Наступившее отрочество и некоторое наличие карманных денег развязали руки уже мне. В четырнадцать была «накручена химия». Перманентную завивку в те времена делали незатейливо. И хотя «шалаши» на голове были как раз в моде, результат мне категорически не понравился. Одного раза хватило, чтобы больше никогда не задумываться о стойких кудрях.

   В салон мы пошли вдвоём с подругой. Я сделала, она – нет. Если бы сейчас, сквозь года, выяснилось, что план по «улучшению» моей внешности был составлен и успешно воплощён в жизнь именно ею, я бы не удивилась. Тогда я много чего чувствовала, но не всегда могла чётко сформулировать, что беспокоит. И, конечно, далеко не всегда умела озвучить свои убеждения, глядя человеку в глаза. Девочка любила внимание и добивалась его всевозможными способами: «дружила» с целой хоккейной командой, хотя рядом с ней ни разу не был замечен ни один хоккеист, подбивала меня на неравноценный обмен вещами или вообще их целенаправленную порчу, уверяя, что так нам быстрее их обновят. Однажды пропал ключ от её же квартиры, оставленный у нас. Входная дверь была приоткрыта для вентиляции воздуха. Ключ лежал на тумбочке. И вот его нет. Авторитет моих родителей подорван. Мы, детвора, в спешном порядке собираем команду для поисков пропажи. Зачем-то начинаем рыскать по всей лестничной площадке. И ключ чудесным образом находится ею же в щели бетонной стены, в таком месте, что обнаружить его там мог только тот, кто сам же туда и положил. Тогда я молчала. И в парикмахерской молчала. Но знаю, если бы в кресло к мастеру первая села она, и результат не понравился нам обеим, я бы всё равно «нахимичилась». Ведь решили же. Можно сказать, слово дали. Глупое детское благородство. А у неё своё мнение. Наверное, это хорошо. Но мы росли, а методы привлечения к себе внимания не менялись. И к десятому классу наши с ней пути-дорожки окончательно разошлись.


   Юность я встретила в ослепительном блонде. В самом вульгарном из его оттенков. От природы мне досталась достаточно смуглая кожа, карие глаза, выразительные брови. Но зачем в семнадцать лет думать о какой-то общей гармонии? В то время красилась я исключительно в домашних условиях своими силами. За свою жизнь от излишней любви к волосам и, видимо, от недостаточной к себе, пару раз доводила свои волосы до крайне плачевного состояния. Как итог – кучка жжёной пакли с орехово-зеленоватым отливом сметалась на совок равнодушной рукой мастера, а неравнодушный клиент со слезами на глазах, без претензий к её работе, уходил восвояси зализывать раны.


   Возраст Христа принёс с собой стабильность. Тот же любимый блонд теперь был более грамотно исполнен. Не такой яркий, с игрой полутонов, приближённый, насколько это возможно, к натуральным оттенкам, встречающимся в природе. С ним я проходила пятнадцать лет: считала, что высветленный волос делает моё смугловатое лицо менее угрюмым. Тут стоит пояснить: принятое анекдотичное мнение, что все блондинки поверхностны-глупы-ветрены – это не про меня. Я интроверт с головой на плечах. Не удалось отбить её в детстве. А ведь отцу врачи озвучивали возможный вариант исхода моего падения.

   Цвет был в приоритете, поэтому длина моих волос никогда не становилась хоть сколько-нибудь впечатляющей. Волосы секлись. Приходилось частенько делать свежий срез. Красивые кончики – это святое. Именно ухоженные кончики, если не брать в расчёт обязательно всегда чистую голову, делают прическу дорогой. И всё же настал час икс, когда я изменила своему ненаглядному светло-русому.


   В районе сорока лет с небольшим хвостиком во мне начала просыпаться дремавшая все эти годы натуралка. С какой-то особой остротой захотелось по-настоящему здоровых и сильных волос. Хочешь - делай! И voil;! К вечеру из зеркала на меня удивлённо и немного недоверчиво смотрела слегка рыжеватая шатенка.

   Смешивание хны с басмой в различных пропорциях в результате даёт достаточно большое количество всевозможных оттенков каштанового. Однако лично мне не удалось найти то соотношение, где не присутствовал бы красный блик. Но я помнила о своей первостепенной задаче и какое-то время просто себя уговаривала. Крыльев за спиной нет, и здоровых волос тоже пока нет. Чтобы отрастить и состричь выжженное, надо было подождать не менее трёх лет. Третий вариант – не краситься совсем. Но это невозможно. Серебряные дорожки уже вовсю тянулись от корней. Только зазевайся. Одному провидению известно, смогла бы я в будущем всё-таки полюбить в себе каркаде-шатенку или нет, так как в жизни наступили затяжные времена, в которых многие вещи и желания потеряли свою актуальность, в том числе цвет и состояние здоровья волос.


   В бытовом плане я плохо помню этот отрезок жизни. Из времён года только то, что легла в больницу – деревья стояли в салатовой дымке юной листвы, которую нещадно полоскали тёплые короткие ливни, очевидно не зная того, что ещё вчера вылупившаяся зелень чиста и свежа настолько, насколько возможно таковой быть в первые дни своего рождения. Дороги парков и скверов были усеяны ненужными теперь «шинельками» маленьких отважных бойцов,  в которых им ещё пару дней назад было невыносимо жарко, несмотря на то, что поздняя весна в наших краях очень коварна и щедра на жестокие холода, даже морозы. В воздухе навязчиво пахло сиренью. Казалось, всё кругом вынужденно носило этот цветочный парфюм. Вплоть до пней и гнилушек. Скворечники служили путеводными звёздами. На частных подворьях лениво горящие костры превращали осеннюю горечь в дым и отправляли его навсегда в звонкое майское небо.

   Выписалась – всё кругом бушует, радуется жизни. Но эта радость проходила теперь мимо. И даже больше: казалось, вокруг какой-то другой, параллельный мир, который только немногим похож внешне на мой. Это удивляло и ставило под сомнение реальность происходящего.

   Не помню осень... зиму... Не помню, кто готовил, стирал, убирался, каким образом родители обходились без моей помощи, что я ела... Хотя еде уделялось повышенное внимание. Вернее, задаче поместить её в себя.


   Про свои волосы на тот момент всплывает в памяти несколько сюжетов. Первый: они всегда пребывали в положении кое-как завязанных на макушке. Потому что в них постоянно было неимоверно жарко. В пучке тоже жарко. Я засовывала внутрь руку, и там её в одночасье обволакивали тропики. Температура и влажность одновременно. Просто распустить – мыслей таких не возникало. Они жутко раздражали. На косе неудобно лежать. А заплетенная набок, она била по плечам и тоже мешала. Любой из вариантов отбирал те немногие драгоценные физические силы, которые во мне остались. Первый – чуть меньше. На нём и остановилась.

   Второе воспоминание, как мыла их в больнице. Это случилось сразу после удаления зонда из пищевода. Остальные шесть трубок были зафиксированы в районе талии, и крестовый поход в комнату гигиены начался. Ползком.

   Я стояла на коленях на полу, перекинув волосы над корытом, опершись грудью о его край. Наверное, всё делала сестра. Не помню. Вряд ли мне бы хватило рук на два действия сразу. Ведь ещё надо было как-то поддерживать растерзанный живот. Избавиться от недельного пота, а с ним хотя бы частично от пережитого стресса, стояло одной из первостепенных задач. Недаром всё живое на этой планете вышло из воды. Вода забирает печали, вода даёт силы.

   Птичка Феникс начала свое возрождение с мытья головы. За эти самые волосы следующие полтора года она, как Мюнхгаузен в детском мультике, всеми правдами и неправдами тащила себя обратно в жизнь.


   В июне золовка подарила мне крупную сумму денег. На радость, сказала она. И мы купили собаку. Хвостик был жизненно необходим. Внуков в одночасье ниоткуда не возьмёшь, а щенка можно. Юный, весёлый, беззаботный, он бегал по дому, и улыбка не сходила с моего лица. Приобретение собаки не было спекулятивным поступком, как может показаться на первый взгляд. Она давно жила в наших планах. С особой тщательностью была выбрана порода. Также в своё время определились с окрасом и полом. Не хватало только толчка.


   Швы на животе не заживали полгода. Да и само физическое состояние оставляло желать лучшего. Но всё равно где-то к середине осени я уже могла гулять с Бучиком в парке. Правда, дойти до него было задачей не из лёгких. В самом парке скамеек предостаточно, отдыхай сколько хочешь. А вот по дороге к нему – катастрофически мало. А чтобы совсем на пути, так вообще ни одной. Расстояние в пятьсот метров – испытание, которое под силу одолеть только страждущему.

   Однажды моего зайчика, мою ягодку, моего маленького лохматого дурачка обожающего весь мир по умолчанию, попытался пнуть пьяный человек. У него это не получилось только оттого, что координация движений в тот момент была не на высшем уровне. До драки оставалось полсекунды. Мне было всё равно, что передо мной мужчина, что я слаба, что раны на животе открыты. Поздним осенним вечером в парке не так много народа. Не знаю, когда бы меня нашли. С того самого случая на своего ненаглядного пряничка мы в срочном порядке надели электрический ошейник. Нет-нет, током не били. Для воспитания привычки не подходить к чужим хватило виброрежима.


   Начало осени принесло с собой новое испытание – второй этап лечения, который продлился одиннадцать месяцев. За это время было пройдено столько же курсов химиотерапии. Но уже в середине первого моё слабое, сильное спортивное сердце дало осечку. Получив на свой вопрос подтверждение лечащего врача, что волосы я, скорее всего, потеряю, послужило мощным толчком для такого рода побочной реакции на препарат.

   Сложная штука – человеческая психика. Висящий на животе калоприёмник не огорчал так сильно, как перспектива стать лысой. Почему же? Первое – факт для близких, второе – видно всем? Но какое мне дело до чужих людей? «Не привязывайся ни к чему и ни к кому...» Хорошо советовать. Но мы же живые.

   Моё внутреннее «Я» лишалось опоры.


   Конституцию моего тела и черты лица нельзя назвать утончёнными. Отсутствие волос однозначно прибавило бы облику мужеподобности. Может быть это так испугало? Испугало тем, что с утратой некоторой доли своей женственности я лишаюсь и части физической, такой нужной сейчас для борьбы с болезнью.

   Шапки... платки... это, конечно, хорошо. Но много мы видим на улицах представительниц слабого пола со славянским типом внешности в головных уборах, из-под которых не выбивается хотя бы крохотная прядь?

   Религиозные каноны, будь они языческого или христианского направления, никогда не диктовали для русских женщин стопроцентного их утаивания. Вполне достаточным для сохранения чести и достоинства, символом благородства и роли женщины в обществе считались убранные в причёску волосы с частичным их покрытием.

   Если повнимательнее посмотреть на национальные костюмы народов мира, можно с лёгкостью заметить, что их образы на треть сформированы религиозным диктатом, на треть — географией проживания и на треть — эстетическим соответствием.

   Не идут русским женщинам «глухие» головные уборы.


   Спасали меня всем медицинским городком. Точный диагноз, что не понравилось главному мышечному органу, так и не поставили. Но препарат заменили на более щадящий.

   Волосы сыпались, как осенние листья с деревьев от дуновения ветра. Змеями ползли по плечам, рукам, спине. Все полы в доме были усеяны ими. Я была уверена, что однажды, проснувшись и подняв голову с подушки, увижу свои волосы окончательно со стороны. Особенно усиленно они это делали когда лечение считалось уже законченным. Приём лекарств был прекращён более двух месяцев назад, а волосы, как будто опаздывая куда-то, прыгали из последних сил в последний вагон уходящего поезда. Словно остаться на голове и продолжить свою жизнь на ней ; это какой-то бесконечный позор, несказанное унижение и крайняя нелепость.

   После того как выпал последний не выдержавший нагрузки волос, на голове осталась ровно половина от прежнего объёма. Но всё-таки осталась. В дальнейшем моя расчёска пребывала девственно чистой целых полгода. Каждый сохранившийся волосок взял на себя повышенное обязательство жить за двоих.


   Остатки подаренных средств были потрачены на парикмахерскую. Воспоминание об этом походе  – первое яркое воспоминание о том, что мне наконец-то захотелось сделать для себя немного больше, чем каждодневные обязательные гигиенические процедуры. Светло-русая! Светло-русая! Светло-русая! И вот они, невидимые крылья тихонько подняли меня над землёй и придали моим ногам чуть больше скорости.

   Жизнь начала обретать цветные краски.


   Время шло. Волосы начали набирать прежний объём. И завершить бы мне свой век в любимом светло-русом, но с очередным поворотом судьбы расставленные много лет назад приоритеты претерпели новую рокировку.

   Отправной точкой послужило досадное обстоятельство: я получила химический ожог кожи головы, помыв голову шампунем вполне известной марки, купленным в хорошем магазине. Кухонное средство для чистки нагара принесло бы меньше вреда. Неделю голова горела огнём. Волосы сыпались полгода. Я стояла над мусорным ведром, тянула из головы дороги и плакала. Пришлось постричься так коротко, насколько было нужно длины, чтобы собрать крохотный хвостик на затылке. Краситься было нельзя категорически.

   Спустя два месяца такого бездействия выяснился прелюбопытный факт: я вспомнила, как выглядит мой натуральный цвет, а заодно узнала фактический процент седины на данный момент, её структуру и распределение.

   Моё лицо, обрамлённое тёмной полосой отросших корней, день ото дня становилось угрюмее. Следующие два месяца хаоса на голове принесли с собой вопросы. А так ли плох родной тёмно-русый? А так ли портит меня равномерная, благородно мерцающая седина? Я приглядывалась к своему отражению в зеркале и пыталась спрогнозировать конечный визуальный результат, если всё-таки разрешу себе остаться действительно собой.

   Осмотрительно закусив губы и решив подождать ещё немного, чтобы окончательно удостовериться в своих догадках, к концу первого полугодия с удивлением обнаружила, что моя воронья внешность не такая и воронья. Сбивавший с толку грубый контраст чрезмерно светлого с натуральным тёмно-русым начинал сглаживаться, уходить. Тёмно-русый перестал выбеливать лишнего и без того светлый тон, светлый ; усугублять тёмный. Всё потихоньку занимало свои места. И как следствие, я начала стремительно свежеть лицом.


   С момента ожога три лета сменили три зимы. Три года, как я оставила свои волосы в покое. И никакие дополнительные действия не требуются для того, чтобы чувствовать наличие крыльев за спиной. Если не творить себе кумира. Но ведь к этому надо прийти. Иногда на такой путь тратится целая жизнь. Не привязывайся ни к чему слишком сильно. Люби, береги, но будь всегда благодарен отпущенному.

   Мои от природы тёплые тёмно-русые из-за некоторого наличия седины стремящиеся теперь к холодному грифельному волосы, несравнимо мягче крашеных. Они лежат по-другому. Растут по-другому. Не блестят, но тихо сияют так, как могут сиять только нерукотворные произведения, преисполненные обязательного божественного огня.

   Остатки высветленных пришлось затонировать для плавности перехода нестойкой, но зато не настолько вредной, приближенной к родному цвету краской. Сейчас она частично сошла, оставив вместо себя чуть более долговечные лисьи всполохи на концах.

   Понадобится совсем немного времени, чтобы и им кануть в Лету, так же, как уходит в неё очередная огненная осень моего парка. Уходит мощными стволами, тонкими ветвями, которые тянут себя вглубь земли сквозь лужи, сквозь упавшее в эту холодную воду тяжёлое, практически безжизненное небо. Уходит поздними бутонами однолетников, проживающих на промозглом ветру свой недолгий, незавидный век. Горькая участь цветов, разминувшихся с летом. Уходит бестолковыми, лопающимися зеленью почками сирени, которым абсолютно всё равно март или ноябрь на дворе. В плотном тумане лёгкий, без бремени парк, словно в перине, тихий, уставший, нагой, счастливо засыпает до следующей своей юности.

   И какой-нибудь новой весной я обязательно буду гулять в нём, держа не в такой уже гладкой, с синими дорожками вен руке, крохотную пухленькую ладошку своей первой внучки. Мы будем идти, а большой, тяжёлый для ещё только набирающих силу волос бант, прикреплённый нехитрым способом на розовой, беззащитной в своей прозрачности макушке, будет весело прыгать из стороны в сторону, как бы демонстрируя всему миру, что жизнь прекрасна и удивительна, стоит только захотеть это разглядеть.