Сказание о трёх дочерях

                В те времена, когда небо было ближе, а земля Саха дышала с небом в унисон, родилась у простых людей дочь. Дитя было особенным — в её сердце бился самый чистый свет, что рождается раз в тысячелетие, свет, способный исцелять язвы мира, болезни и отгонять тьму. Именно это и привлекло внимание абааьы.
                Абааьы — это не просто злой дух. Они — порождение древнего холода, что ненавидит всякое тепло, и слепая пустота, что жаждет поглотить всякий свет. Их кожа была подобна потрескавшейся коре лиственницы, почерневшей от времени, а голос — скрипом льда, ломающего вековые сосны. Они не ходил, а тяжело плыли, как туман, и за ним тянулся иней, губящий всё живое. Они не просто хотел убить дитя — они жаждали погасить её свет, чтобы доказать, что в мире нет ничего вечного, кроме холода и тьмы.
                Чтобы спасти дитя, великие Удаганки совершили разделение. Они разделили её единую душу на трёх дочерей, дав каждой свой удел: Девушка-Эхо получила дар слышать песню ветра, шепот звезд и голос Священного Древа. Она жила в Верхнем мире, у истока реки Млечного Пути. Девушка-Сердце получила дар чувствовать всё живое. Ее смех заставлял цвести хрупкие полярные цветы, а слезы становились живительной росой. Ее миром была Средняя Земля, бескрайняя тундра. Девушка-Воин получила дар несокрушимой воли. Ее дыхание было пургой, а взгляд крепче якутского ножа. Ее обителью была граница Нижнего мира, откуда она отражала набеги абааьы.
               Сёстры могли общаться через серебряное озеро , отражающее солнечный огонь.  Это было не просто озеро. Его воды были столь чисты и спокойны, что в них купались звёзды, а по ночам в нём танцевало северное сияние. Глядя в его гладь, сёстры не просто видели друг друга — они делились чувствами и мыслями, оставаясь единым целым.
               Но абааьы, не сумев поглотить свет целиком, нашли способ отравить его. Они не стал атаковать Воина или Эхо. Они проникли к истокам озера и отравили его воды своим дыханием, наслав на него— живой, зловещий лёд. Лёд сковал его поверхность, а осколки, острые как наконечники стрел, впились в душу самой уязвимой — Девушки-Сердце. Каждый осколок был сгустком лжи абааьы и шептал: «Твоё тепло обожжёт», «Твоя доброта — позор», «Доверишься — умрёшь».
              С осколками в сердце, девушка стала манить к себе тёмных духов: дикие всполохи огня являлись ей в образе прекрасных зверей, уводя в сторону от алааса, к пропастям одиночества. Ледяные исполины душили её холодом, являясь в облике тех, кто давно уже умер. Хуже всех был Кровавый Ворон, впивавшийся в её нежное горло и шипевший: «Молчи, ибо слово твоё убьёт тех, кого любишь».
             Чтобы спасти сестру, Девушка-Воин возвела вокруг неё ледяную стену из огромных глыб вечного льда. А Девушка-Эхо слала ей с небес свои песни-тойуки, что долетали лишь тихим эхом.         
            Однажды в тундре появился странник с огнём в глазах. Он был духом-одиночкой, сыном луны и подземного пламени. Его огонь был ярок и притягателен, но это был огонь молнии — вспыльчивый, неуправляемый и обречённый на короткий век. Он увидел стену и воспринял её как вызов, а сквозь проталину — бледное, прекрасное лицо, полное тоски. Его тепло растопило часть стены, и Девушка-Сердце увидела солнце. Он говорил ей о свободе, о беге по бескрайним просторам, и её сердце, измученное одиночеством, откликнулось. Но когда он попытался войти внутрь, его собственный огонь, не знавший меры, опалил хрупкие ростки доверия, что только пробивались в её душе. Он не мог дать ей стабильного тепла очага — лишь ослепительную вспышку. Испугавшись её боли и собственной неуёмной природы, он сжёг себя дотла, оставив её одну в наступающей полярной ночи, принесшей новые сумерки и горькое разочарование.
            В этой тьме, когда мир сузился до размера снежной пещеры, три дочери впервые увидели друг друга не через озеро, а прямо — душа в душу. Девушка-Воин, ударив рукоятью ножа о лёд, сказала: «Я бдительна! Мир полон абааьы и зла! Я должна стать крепостью!».
Девушка-Эхо, голосом, словно перезвон бубенцов, молвила: «Но без тепла искры жизни угаснут! Мы должны петь, чтобы выжить!», Девушка-Сердце, прикрывая ладонями глаза, прошептала: «Я больше не могу... моё сердце разрывается...».
             И тогда из самого средоточия её боли, рождённая силой всех трёх сестёр и волей предков, явилась четвёртая — не сестра, Госпожа-Мудрость. Она не была воином, певицей или сердцем. Она была тем, кто слышит ритм всех трёх миров, кто видит корень и крону одновременно.
             Мудрость взяла сестёр и повела их по тропам их же крови и боли. Они спустились к границе Нижнего мира, где Девушка-Воин показала все свои ловушки и ухищрения. Ведь она уничтожала любое существо, которое бы приблизилось к ней, без разбора. Стужа на сердце у Девушки-Воина, не было места для сочувствия и понимания. Но Госпожа-Мудрость не сломала ловушки, а научила различать след абааьы от тени честного путника. Они поднялись в Верхний Мир, где Девушка-Эхо вручила ей Бубен Мироздания, чей бой мог превратить стон в гимн, а боль — в танец.
              Они вернулись в тундру, к Девушке-Сердце. Мудрость не стала ломать стену. Она велела сёстрам вставить в лёд все осколки из сердца, один за другим. И под взглядом сестер стена преобразилась в сияющий алмазный лабиринт. Его грани были прочны, как вечная мерзлота, но пропускали свет, как весенний лёд. Они не слепили, а преломляли свет, создавая на снегу радуги. Каждый изгиб рассказывал свою историю: «Здесь была стужа — теперь здесь растут кусты брусники, полные вкусных и спелых ягод. Здесь была рана — теперь здесь резвятся духи-иччи, а тут когда то жил страх-сейчас же маленький, но неугасимый очаг ».
                Госпожа-Мудрость не уничтожила абааьы. Она перестала быть их пищей. Потому что она перестала бояться их. Они питались не её светом, а страхом перед её собственной тьмой — сомнениями, болью, уязвимостью. Госпожа-Мудрость признала эту тьму частью себя. Она поняла, что полярная ночь так же необходима миру, как и день — она время покоя, размышления и тихой силы. Когда силы зла приближались к лабиринту, они больше не находили легкой добычи — испуганной, одинокой души, что сама призывает их своими страхами. Вместо этого они видели сложное, прекрасное и цельное существо. Свет алмазного лабиринта был для них ярок не потому, что ослеплял, а потому, что был истинным. Он не отрицал тьму, а показывал её рядом со светом, создавая идеальный баланс, против которого бессильна любая слепая пустота. Они не могли более поглотить её, ибо не могли объять  — гармонию принятия. Она не ждала охотника, который принесёт ей огонь. Она сама разожгла неугасимый очаг в своём доме-сердце. И её сила заключалась не в отрицании тьмы полярной ночи, а в умении сплетать её со светом утренней зари, в единый узор на своём бубне, чтобы согревать своим сердцем и указывать путь другим, кто заблудился в своей пурге. Ее сказание не закончилось. Оно стало тойуком, который поют у очага: «И живёт она вечно, учась быть хозяйкой трёх своих душ-сестёр, хранительницей алмазного лабиринта, что сияет сквозь любую пургу, ибо светит он не с неба, а из самого сердца, где живёт солнце её предков».