Дар Халила

Горы Кавказа, вечные и суровые, хранили свои тайны под
покровом сумерек. В одном ауле, высоко в горах, стоял
дом старого Халила. Две недели в его сакле не раздавался
смех гостей, не слышалось звонких тостов. Сам Халил,
почтенный аксакал, известный своей мудростью и щедростью,
сидел у очага, почти не притрагиваясь к пище. Лицо его,
изборожденное морщинами, как тропами в горах, было задумчиво.               
– Эй, Зарема, – тихо сказал он жене, – пусть хлеб свежий
да кувшин айрана стоят наготове. Душа чует – стучится гость.
Не богатый, не знатный, а тот, кто дорогу осилил пешком
под солнцем и ветром.               
  Халил вышел за калитку, на узкую тропу, что вела мимо
родника. Стоял, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь
шелестом листьев дикой груши да криком орла в вышине.
И услышал шаги. Тяжелые, медленные. Из-за поворота, где
тропа терялась в скалах, показалась фигура. Старик.
Очень старый. Согбенный под тяжестью лет и дорожной котомки,
седой, как вершины снежных пиков. Одежда его, некогда крепкая,
была поношена ветрами и солнцем.    Сердце Халила встрепенулось.
Он пошел навстречу, широко раскрыв объятия, как открывают
двери дома.   
 – Салам-алейкум, о путник! – голос его зазвенел теплом в
горном воздухе. – Видно, долог был твой путь. Не откажи в
милости – войди в мой дом, раздели мой хлеб и соль, согрейся
у очага. Дом мой – твой дом.               
Старик поднял усталые глаза. В них был отсвет далекого огня.
Он молча кивнул, словно ждал именно этих слов:
 - Добро!               
И пошел за Халилом не как гость незваный, а словно давний
знакомый, возвращающийся домой. Они вошли в горницу с мягкими
коврами. Расстелили белую скатерть. Поставили теплые лепешки,
кувшин айрана, мед, сушеное мясо. Хозяин, его домочадцы и
почетные старейшины аула, приглашенные по случаю гостя, уселись
вокруг.               
 – Бисмиллях! – раздался общий возглас. – Хвала Аллаху
Милостивому, Милосердному, Даровавшему нам пищу!                Руки потянулись к еде. Но гость сидел недвижим.
Его руки лежали на коленях, губы не шевелились.
Ни слова благодарности Творцу.               
  Тишина повисла в горнице, тяжелая, как горный камень.
Халил нахмурил седые брови. Уважение к гостю боролось в
нем с укором за нарушение обычая.                – О почтенный старец, – заговорил Халил, стараясь смягчить
голос, но в нем звучала тревога. – Неужто язык твой онемел
от усталости? Или не ведаешь ты закона нашего? Прежде чем
вкусить пищу, данную Всевышним, воздадим Ему хвалу!
Ты – неверный?
 Глаза старца, тусклые прежде, вдруг вспыхнули. Не светом
радости, а каким-то внутренним, глубинным пламенем.                – Обычай твой мне чужд, о хозяин, – прозвучал его голос,
сухой и трескучий, как костер в степи. – Я молюсь не незримому
духу ветра или гор. Я воздаю хвалу Огню! Живому, видимому,
вечному Огню, что согревает, светит и очищает!               
Словно ледяной ветер ворвался в теплую горницу. 
«Гяур! Огнепоклонник!» Мысль эта, как змея,
проскользнула в сознании каждого. Халил вскочил,
опираясь на свою резную трость из ореха. Лицо его побагровело
от праведного негодования.                – Как? – громыхнул его голос, сотрясая низкие своды сакли. – Под
кров мой, чистый от скверны, вполз змей неверия? Немедленно
вон из моего дома! Не оскверняй взором своим очаг мой и пищу мою!
Убирайся в свое огненное ущелье!               
Он указал на дверь. Старик горько усмехнулся в свою седую
бороду и вышел на улицу.
 Гости тоже разошлись. Халил, разочарованный поведением гостя,
лег спать.               
  Ночью он видит сон: посреди горницы, где они все еще сидели,
возникло сияние. Оно сгустилось в образ юноши неземной красоты,
с крыльями, сотканными из горного света и ветра. Это был вестник
горных духов, ангел-хранитель этих мест.               
 Все, как один, замерли, склонив головы. Только Халил,
потрясенный, смотрел на явившегося.               
  – О Халил! – голос ангела был подобен шуму горной реки и
шелесту душистого леса. – Так ли встречают гостя под небом
Кавказа? Так ли исполняют закон куначества, древний и священный?
Ты отверг его в миг, узнав его веру? Пусть молится он Огню!
Какое дело тебе до того, каким именем он зовет Творца всех сил?
За свое заблуждение он в ответе перед Богом! Разве не голоден он?
Разве не устал? Разве не просил он лишь хлеба и крова? Где же
твоя милость, о муж, славящийся щедростью?               
 Слова ангела падали, как камни, на сердце Халила. Он стоял,
опустив голову, чувствуя жгучий стыд. Его праведность внезапно
показалась ему жалкой и жестокой.               
 Юноша обвел взором и других, особенно строго посмотрев на
старейшин, чьи лица выражали лишь осуждение.                О житель маленького аула, не вешай замка на дверь своей щедрости!
Она должна быть открыта всем – и праведнику, и заблудшему!               
Ангел повернулся к знатокам Корана и адатов, чьи глаза
горели фанатичным огнем осуждения:                – И вы, мнящие себя зрячими, – вы слепы! Слепы, если готовы
мудрость Писания, шариат, разум – все это продать за горсть
хлеба, за право считать себя правыми! И шариат, и разум учат
нас: истинная вера – в сердце и делах. Лишь низкие торгуют
верой, выставляя ее напоказ, как товар на базаре!
А вы... вы готовы покупать эту показную праведность? Берите!
Ведь люди часто берут то, что продается дешево – громкие слова,
осуждение других и гордыню собственной непогрешимости!               
Сияние начало меркнуть. Образ ангела стал прозрачным,
как утренний туман в ущелье.               
– Гость в доме – дар Всевышнего, каким бы именем Его ни звал
гость, – прозвучали последние слова, растворяясь в воздухе.
– Прими дар, Халил. Учись.               
  Ангел исчез. В горнице воцарилась гробовая тишина. Халил
лежал, не смея открыть глаза. Потом, тяжело вздохнув, он встал,
вышел на улицу и подошел к старцу-огнепоклоннику. Он, все еще
лежал возле родника. Не говоря ни слова, он поклонился ему в
пояс, взял его иссохшую руку и повел к себе.               
– Прости меня, старец, – прошептал он хрипло. – Моя слепота
была велика. Дом мой – твой дом. Хлеб мой – твой хлеб.
Молись своему Огню. А я... я буду молиться о том, чтобы мое
сердце стало хоть немного теплее и светлее его пламени.