Пруд

Пруд замерзал.
Неспешно и солидно,
как в Новый год подвыпивший толстяк,
забывшийся на лавочке садовой, –
сперва со щек румянец сходит яркий,
который принято считать здоровым,
но он, скорей, свидетельство болезни,
уже давно прокравшейся вовнутрь;
на лбу и переносице застыли
густые капли бисерного пота,
еще одну минуту перед этим
наполненные собственным дыханьем,
катящиеся, словно светляки;
взлохмаченные волосы приникли
ко лбу, к вискам, к щекам;
на подбородке
чуть видный, детский, позабытый шрам
стал проявляться, как на негативе –
вот-вот прорвется белой струйкой крови;
в дыхании исчезла хрипота,
лишь тонкий свист из горла вырывался;
ресницы, выпрямившись, разомкнулись,
но взгляд за них не вышел;
наконец
настала тишина.

Так в первый день
с пруда исчезла ряска, со средины
июля покрывавшая поверхность,
и пруд впервые вдруг затрепетал;
но вскоре зыбь как будто разорвалась,
и тонкие блестящие пластинки,
друг с другом не везде еще сомкнувшись,
закрыли воду от порывов ветра
и разом прекратили колыханье;
от берега белесый, хрупкий лед
стал наползать, захватывая глянец,
на глубину и утверждаться там
не ломкою, как высохший бисквит,
прибрежной коркой, а свинцовым слоем,
сжимающим дыхание воды;
штакетина от старого забора,
заброшенная кем-то на средину
пруда, теперь врастала в черный лед,
прочерчивая ровную полоску,
и издали напоминала шрам;
на самой середине, в полынье
две утки с селезнем дня три плескались,
но как-то раз исчезли и они;
и на глазах буквально полынья
замкнулась в неподвижность точки,
где холод стал неразличим с теплом,
где день и ночь во времени сравнялись,
где я и ты не назывались мы,
и центр не был заключен в окружность.
Так неподвижность сковывает мир,
И ей уже ничто не помешает…

Когда б не дождь. Откуда ни возьмись
он налетел, от ярости шипящий –
как будто бы сорвавшийся с цепи;
как будто раскаленная подкова,
опущенная в воду кузнецом;
как будто бы по городскому саду
идущий в новогоднее дежурство
на всех сердитый милиционер
и находящий спящего на лавке,
лежащего без признаков дыханья,
но, впрочем, не замерзшего совсем, –
и он ему расстегивает ворот,
и хлещет по щекам от глупой силы,
и давит методически на грудь,
и руки резко в стороны разводит,
а после сводит накрест и опять
всё это непрерывно повторяет, –
и вот, гляди-ка, ожил наш толстяк,
раскрыл глаза, увидел удивленно,
как перед ним стоящий благодетель
от гнева, от мороза, от старанья,
как маков цвет на грядке, заалел,
готовый без раздумья с гражданина
взыскать за нарушение порядка
и, чтоб иному неповадно было,
виновного достойно наказать!
И тут несостоявшийся покойник
возьми да и расхохочись в лицо
прилежному блюстителю порядка…

Осенняя гроза, как ты смешна!
Оживший пруд смеется над тобою,
твоим же правым гневом подзадорен,
забыв, что это ты его спасла,
хотя б на день, а может, на неделю
от неизбежного глухого льда.
Прости его, пускай себе смеется;
он любит жизнь и презирает смерть, –
и этим вы, наверное, похожи;
прости его за этот глупый смех,
пускай себе идет своей дорогой,
свое он на сегодня получил,
и не тебе судить его так строго.
Ты на дежурстве, помни – и не спи.