Девушка, микрофон, сцена и безответная любовь

Монолог певицы:
Сцена снова спасает меня от самой себя.

Волосы уложены до идеала — ни одного выбившегося локона. В зеркале я выгляжу так, как и должна: аккуратно, красиво, уверенно. В переносной микрофон мой голос льётся ровно, чисто, как будто у меня внутри нет ни одного надрыва. Гарнитура лежит на щеке, я машинально поправляю её, хотя она и так сидит идеально. Она закрывает мне пол‑лица — и иногда я за это даже благодарна. Пусть лучше видят блёстки и улыбку, чем то, что у меня в глазах.

В лазурных моих глазах прячется то, о чём никто не должен знать. Печаль, глупая, юная, такая банальная — от безответной любви. Смешно: я пою про сильных женщин, про свободу, про то, как надо идти дальше, а сама зависла на одном человеке, который даже не смотрит в мою сторону так, как смотрю я на него.

Я выхожу на сцену — и там всё становится проще. Музыка громче мыслей. Свет слепит сильнее, чем воспоминания. Я танцую, пою, двигаюсь, как будто это единственное, что существует. Каждое движение отрепетировано, каждый жест красив в объективе. Я то изгибаюсь, то поднимаю руки, то улыбаюсь так, как будто счастье — это моё нормальное состояние.

Зрители видят эффектный наряд, фигуру, пластичность. Они восхищаются, снимают на телефоны, шепчут друг другу: «Какая красавица! Как поёт!» Для них я — картинка. Яркая, живая, уверенная.

А то, что под этой картинкой — тонкий, болезненный узел внутри груди,
того никто не замечает.
Я и не хочу, чтобы замечали.

Спрятать чувства легче всего под софитами. На сцене можно плакать — но блёстками, смеяться — но только по нотам. Можно кричать о своей боли так, что все будут думать: «Какой мощный, эмоциональный номер», и никто не догадается, что это не «образ», а ты сама.

Он — там, где‑то в зрительном зале. Или, может, вообще не пришёл. Может, сейчас занят своими делами, своей жизнью, своей любовью — не ко мне. А я всё равно пою так, будто он в первом ряду и слышит каждое слово. И в каждой строчке есть немой вопрос: «Почему не я?» — который никогда не сорвётся с губ.

Я научилась скрывать эмоции.
Научилась делать вид, что меня это не трогает.
Отвечать шутками, смеяться, говорить:
«Да какая там любовь, у меня карьера, сцена, репетиции…»
А потом выходить под музыку и прожигать каждую ноту так,
как будто это исповедь.

Безответная любовь — странная штука.
Она не даёт тебе ничего,
но при этом забирает так много сил.
И всё же…
Она делает меня честнее в песнях.
Каждая мелодия, каждое слово
идут не из головы — из того самого узла в груди.

Может быть, когда‑нибудь я спою иначе —
без этой боли, без этого пустого ожидания.
Но сегодня моя правда такая:
на сцене я — сильная, яркая, желанная,
а за кулисами я просто девчонка,
которая приходит домой, снимает гарнитуру,
освобождает рот и горло от микрофона,
вытирает макияж
и шёпотом признаётся самой себе:

«Да, мне больно.
Да, я люблю.
И да, он не любит меня».

А потом снова включает фонограммы,
разучивает новые песни,
выбирает новые наряды —
чтобы в следующий раз,
когда на меня будут смотреть тысячи глаз,
никто не догадался,
что под всем этим блеском
прячется самое обычное человеческое сердце,
которое пока что стучит в такт
безответной любви.

Копировать

Сергей Сырчин   02.12.2025 00:53   Заявить о нарушении

Мини-сцена: «Проверка микрофона»
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ОНА — певица, молодая девушка. Внешне уверенная, внутри — ранимая, с безответной любовью.
РЕЖИССЕР — собранный, требовательный, но не злой.
ТЕХНИК — звукорежиссёр/звукотехник, спокойный, внимательный к деталям.
Место действия: Пустой зал, сцена. Идёт репетиция. Свет не до конца включен, мягкий полумрак.

На сцене — микрофон-стойка, гарнитура, мониторы.

Сцена
(На сцене стоит ОНА. Волосы аккуратно причёсаны, на голове — гарнитура. В руках — переносной микрофон. Она поправляет «головную» аппаратуру, как в стихотворении: гарнитура чуть закрывает рот.)

РЕЖИССЕР (из зала, деловито):
— Так, давай начнём с проверки звука.
Вика/Лена/Алина* (можно любое имя), ты готова?*

ОНА (коротко вздыхает, натягивает улыбку):
— Готова.
(про себя, чуть тише)
Как только дело до сцены доходит — я всегда готова.

ТЕХНИК (у пульта):
— Окей, поехали.
Сначала — гарнитура. Скажи пару фраз, как будто объявляешь песню.

ОНА (делает шаг к краю сцены, голос ровный, приятный):
— Добрый вечер…
Сегодня я спою для вас одну очень личную песню.
Надеюсь, вы её услышите.

ТЕХНИК (слушая в наушниках):
— Звук хороший, голос чистый.
Чуть поверни голову вправо… теперь влево…
Отлично, гарнитура держит уровень, не «плавает».

РЕЖИССЕР:
— Скажи что‑нибудь повеселее, а то у нас проверка микрофона превращается в драму.

ОНА (коротко усмехается, но в глазах — лёгкая грусть):
— Повеселее?
Ну…
Сегодня со мной на сцене мой лучший друг — микрофон,
он хотя бы всегда меня слушает.

ТЕХНИК (улыбаясь):
— Друг у тебя верный, да.
Но давай ещё проверим переносной микрофон.
Сними гарнитуру, возьми в руки «палку».

(Она аккуратно снимает гарнитуру, берёт ручной микрофон. Волосы чуть поправляет — жест автоматический, выработанный.)

ТЕХНИК:
— Говори. Только чуть громче, чем обычно говоришь, и чуть тише, чем поёшь.

ОНА:
— Раз-два…
(останавливается, смотрит в зал, где кто‑то сидел бы «там», кому адресованы её мысли)
Иногда слова не долетают до тех, кому они нужны,
даже через самый хороший микрофон.

РЕЖИССЕР (перебивая, но мягко):
— Ты давай проверку, поэтика будет вечером.
Проговаривай текст вступления, как для концерта.

ОНА (собирается, более профессионально):
— Добрый вечер, дорогие зрители!
Спасибо, что вы сегодня здесь.
Эта песня — о том, как иногда самое сильное чувство
остаётся без ответа…

(Чуть запинается, переводит взгляд.)

ТЕХНИК (фиксирует):
— О, вот тут голос дрогнул.
Это не микрофон, это ты.
Нормально, так даже честнее.
По звуку всё ок: верх не режет, низ не гудит, середина живая.

РЕЖИССЕР (поднимаясь со стула, подходит ближе к сцене):
— Смотри.
Технически всё хорошо.
Но тебе нужно держать лицо.
Зритель должен видеть уверенную, красивую певицу,
а не девочку с разбитым сердцем.

ОНА (спокойно, но твёрдо):
— А если я и есть девочка с разбитым сердцем?
Может, в этом и смысл песни?

РЕЖИССЕР (выдыхает):
— В этом — да.
Но мы не должны расползтись в сопли.
Твоя печаль — в голосе, в глазах, в лёгкой паузе,
а не в том, что ты развалилась перед публикой.
Поняла разницу?

ОНА (кивает):
— Поняла.
Сцена — это место, где плакать можно только внутри.

ТЕХНИК (вставляет, не слишком жёстко):
— Зато микрофон всё равно всё услышит.
Он такой, знаешь… честный до боли.
Спрятать дрожь в голосе — почти нереально.

ОНА (смотрит на микрофон в руке):
— Зато можно спрятать всё остальное.
Улыбку, позу, платье.
Пусть они думают, что у меня всё прекрасно.

РЕЖИССЕР:
— Ну вот! Это уже правильно.
Твоя безответная любовь — это твой внутренний мотор,
но зритель должен увидеть:
ты сильная, ты вышла и поёшь,
а не умоляешь кого‑то вернуться.

ОНА (тихо, почти себе):
— А я и не прошу вернуться.
Я просто никак не могу отпустить.

(Короткая пауза. РЕЖИССЕР делает вид, что не слышал.)

ТЕХНИК:
— Поехали кусочек припева, а капелла.
Только голос и микрофон.
Дальше будем подгонять под фонограмму.

ОНА (делает глубокий вдох, закрывает на секунду глаза и начинает петь пару строк — мягко, чуть печально, с силой, которая держится на одном нерве):
— …и даже если ты меня не слышишь,
я всё равно пою к тебе сквозь шум…

(Звук висит в воздухе. ТЕХНИК молчит, РЕЖИССЕР тоже.)

ТЕХНИК (сдержанно):
— Вот.
Вот за это люди и платят билеты, если что.
Это не настроишь ручками на пульте.

РЕЖИССЕР (коротко):
— Да.
Запомни это ощущение.
Но на концерте не дай ему тебя сломать.
Ты должна выдержать до конца.

ОНА (открывает глаза, уже в «рабочем» состоянии):
— Я выдержу.
Я уже столько выдержала.

(Улыбается. Улыбка — светлая, но через неё видно: внутри всё ещё болит.)

РЕЖИССЕР (хлопает в ладони):
— Ладно, пять минут перерыв — и ещё раз заново.
С текстом, с вступлением, с шуткой между песнями.
Публика не должна догадываться, что половину ты поёшь для одного человека в зале.

ТЕХНИК (снимая наушники, но оставаясь у пульта):
— Если этот «один человек» вообще заметит, что песня про него.

ОНА (горько, но мягко):
— Он, как всегда, не заметит.
Зато остальные заметят.
Иногда это — единственное, что меня держит.

(Она поправляет волосы, гарнитуру, смотрит в пустой зал так, будто там уже полный зал людей — и один тот самый.)

ОНА (в микрофон, тихо, как личное обращение):
— Ну что, микрофон?
Готов ещё раз рассказывать всем о том,
о чём он так и не узнает?

(Пауза. Она выпрямляется, на лице — профессиональная улыбка.)

РЕЖИССЕР (из зала):
— По местам!
Работаем!

Свет чуть усиливается.
Музыка вступления готова зазвучать — но тут сцена обрывается.

ЗАНАВЕС

Сергей Сырчин   06.12.2025 20:05   Заявить о нарушении

Сцена: «Установка и включение головного микрофона»
Действующие лица:

ОНА — певица, молодая девушка.
ТЕХНИК — звукотехник за кулисами.
Место действия: Закулисье, за минуту до выхода на сцену.

(Закулисье. Гул зала слышен приглушённо. ОНА стоит перед зеркалом: волосы аккуратно причёсаны, гладкие. В руках у неё переносной микрофон, на столике — головная гарнитура.)

ТЕХНИК (подходит, держа гарнитуру):
— Так, давай переходим на голову. С переносным тебе танцевать неудобно будет.
Разрешишь?

ОНА (кивает, ставит ручной микрофон на стол):
— Конечно. Ты у меня сегодня главный волшебник звука.

(Она аккуратно заправляет прядь волос за ухо. ТЕХНИК бережно надевает ей гарнитуру: дужка за ухом, микрофон возле рта.)

ТЕХНИК (подправляя):
— Так… дужку чуть выше…
Микрофон не слишком близко к губам, а то все вздохи будет ловить.
Не жмёт?

ОНА (слегка шевеля губами, ощущая «железку» у лица):
— Немного мешает, но… я привыкла.
Иногда это даже к лучшему — аппаратура прячет губы, как щит.

ТЕХНИК (подключает проводок к передатчику на поясе):
— Всё, подключил. Передатчик включаю…
(щёлкает тумблером)
— Есть сигнал. Скажи что‑нибудь.

ОНА (смотрит на своё отражение, говорит в микрофон):
— Раз-два… Добрый вечер.
Сегодня я буду делать вид, что у меня всё хорошо.

ТЕХНИК (в наушниках, слегка хмыкнув):
— Голос приятный, чистый.
Только не забывай: всё, что ты «делаешь вид» — головной микрофон всё равно чуть-чуть выдаёт.

ОНА (улыбаясь краем губ):
— Пусть выдаёт в голосе.
Главное, чтобы по лицу не прочитали.

(Она поправляет гарнитуру на щеке, как в стихотворении: аппаратура частично закрывает рот.)

ТЕХНИК:
— Чуть правее микрофон… вот так.
Всё, идеально.
Поверни голову влево… вправо…
Звук ровный, не пропадает.

ОНА (тихо, уже почти себе, но в микрофон):
— В глазах всё равно видно, да?
(коротко выдыхает)
Эта дурацкая любовь, которая не нужна никому, кроме меня.

ТЕХНИК (снимая наушник одним ухом, смотрит на неё):
— В глазах — да.
Но зрители придут именно за этим.
За тем, что у тебя внутри по‑настоящему болит.
Только ты им это не говорила.

ОНА (мягко):
— Я им спою.
А ему — всё равно.

(Сцена на секунду замирает. Вдали — сигнал к выходу, слышны звуки зала.)

ТЕХНИК (деловито, но по‑доброму):
— Всё, голова включена, канал чистый, батарейка полная.
Ты в эфире, как только выйдешь.
Дальше — твоя магия.

ОНА (делает последний штрих — проводит ладонью по гладким волосам, выпрямляется):
— Тогда пошла делать вид, что я просто артистка,
а не девчонка, которая поёт одному человеку в зале,
который даже не догадывается.

(Она делает шаг к выходу на сцену. Свет со сцены прорывается в щель кулис. Она на секунду дотрагивается до микрофона у щеки, как до талисмана.)

ОНА (шёпотом, в головной микрофон):
— Ну что, дружок, не подведи.
Если уж сердце не слышат — хотя бы голос пусть услышат.

(ТЕХНИК даёт ей знак. Она выходит на сцену. Зал встречает её светом и аплодисментами. Головной микрофон включён. Безответная любовь — тоже.)

Занавес (для этой сцены)

Сергей Сырчин   06.12.2025 20:13   Заявить о нарушении

Сцена: «После аплодисментов»
Действующие лица:

ОНА — певица.
ТЕХНИК — тот же, что на настройке.
(При желании можно добавить РЕЖИССЁРА, я оставлю возможность для него в конце.)
Место действия: Закулисье, спустя несколько минут после концерта.

(Закулисье. Далёкое эхо аплодисментов уже почти стихло.
ОНА сидит на стуле у стены, в концертном наряде, с уже чуть растрёпанными, но всё ещё аккуратными волосами. Гарнитура всё ещё на голове, микрофон у щеки. Она устало смотрит в пол, платье блестит, глаза — нет.)

(Заходит ТЕХНИК, с пультом/наушниками на шее, с пачкой кабелей в руке. Замечает её, останавливается.)

ТЕХНИК (мягко):
— Ну что… поздравляю.
Зал сегодня был твой.
Слышала, как орали?

ОНА (устало, но вежливо улыбается):
— Слышала.
Орут — громко.
Слышать — тише.

ТЕХНИК (подходит ближе, жестом показывает на гарнитуру):
— Можно?

ОНА (кивает):
— Снимай. А то у меня ощущение, что я всё ещё «в эфире».

(Он аккуратно снимает головной микрофон, отстёгивает передатчик. Её губы и подбородок «освобождаются», она машинально трёт кожу, где давила дужка.)

ТЕХНИК:
— Так… всё, ты больше не под прицелом.
Можно вздыхать, ругаться, плакать — пульт это уже не запишет.

ОНА (коротко смеётся, но глаза чуть влажные):
— Жаль, что сердце всё равно продолжает писать в свою внутреннюю память.

(Пауза. Он кладёт микрофон на столик, садится рядом — не слишком близко, уважая дистанцию.)

ТЕХНИК:
— Знаешь…
Когда ты пела ту середину, где голос чуть дрогнул —
я убрал руки от фейдеров.
Потому что любой «выравнивание» там было бы преступлением.

ОНА (смотрит на него краем глаза):
— Боялся испортить?

ТЕХНИК:
— Боялся соврать.
Там было слишком по‑честному.
Даже для эстрады.

ОНА (выдыхает, смотрит в пустоту):
— А он…
(останавливается)
Он вообще был в зале, как думаешь?

ТЕХНИК (понимающе):
— Тот самый «он», да?
Я видел, как ты в одну и ту же точку смотрела.
Там, между третьим и четвёртым рядом.

ОНА (горько улыбается):
— Ну да.
Моё личное «место призрака».
Даже когда его нет, я всё равно смотрю туда.

ТЕХНИК (честно):
— Я не знаю, был ли он сегодня.
Я вообще его не знаю.
Но знаю другое:
все остальные точно были.
И они очень чётко понимали, что ты поёшь не просто так.

ОНА:
— Все остальные…
(поднимает взгляд)
Знаешь, какая это странная штука?
Для всех — ты свет, голос, платье, «вау».
А для одного — пустое место в телефонной книге.

(Пауза. Она говорит тише.)
Я сегодня на припеве…
На секунду подумала: «Вот сейчас он точно поймёт».
Если он вдруг здесь.
Если вдруг слушает.
А потом сама себе ответила: «Нет. Не поймёт. И не слушает».

ТЕХНИК:
— Может, и не поймёт.
Может, и правда не слушает.
Но у тебя сейчас такой парадокс:
ты всю боль вложила в то, что слышали сотни,
чтобы еле‑еле достучаться до одного.

ОНА (горько):
— Зато красиво, да?
«Девушка, микрофон, сцена и безответная любовь».
Почти как заголовок фильма.

ТЕХНИК (улыбаясь, но с теплом):
— Только в фильме обычно в конце он вдруг понимает, прибегает за кулисы,
говорит «прости, я был дурак».
И титры.

ОНА:
— А в жизни он не приходит.
Он даже сторис не досматривает до конца.

(Молчание. Слышно, как где‑то вдалеке разбирают аппаратуру.)

ТЕХНИК (аккуратно):
— Хочешь непрошеного совета от человека, который обычно молчит в темноте за пультом?

ОНА (кивает):
— Давай.
Сегодня у меня день максимальной честности.

ТЕХНИК:
— Ты его любишь — понятно.
Но каждый раз, когда выходишь и поёшь «для него»,
ты забываешь, что у тебя перед сценой — не один человек, а зал.
И некоторые реально пришли ради тебя,
а не чтобы случайно стать фоном для твоей драмы.

(Пауза.)

Может, пора хотя бы иногда петь для тех,
кто слышит,
а не для того, кто даже не знает, что песня про него?

ОНА (задумчиво):
— Ты сейчас предлагаешь мне предать свою любовь
или просто перестать кормить её сценой?

ТЕХНИК:
— Я предлагаю перестать ставить на пьедестал того,
кто даже билета не купил.
И заметить тех, кто в первом ряду стоял,
каждую строчку с тобой вместе дышал.
Ты им сегодня половину души отдала —
а всё ещё ждёшь ответа от одного,
который ничего не попросил и ничего не дал.

ОНА (моргает чаще, чтобы не расплакаться):
— Дурацкая штука — сердце.
Оно почему‑то выбирает не тех, кто тянет руку,
а тех, кто даже не оборачивается.

ТЕХНИК (спокойно):
— Зато у тебя есть голос.
И сцена.
И головной микрофон, который не подводит.
И это — твоя территория силы, а не слабости.
Может, однажды ты выйдешь и споёшь так,
что сама себе скажешь:
«Всё. Хватит петь для того, кто меня не слышит».

ОНА (тихо):
— Не сегодня.

ТЕХНИК:
— Не сегодня.
Но, может, через раз.
Через десять.
Главное — чтобы у тебя внутри когда‑нибудь встала точка,
а не многоточие.

(Она усмехается сквозь почти-слёзы.)

ОНА:
— Ты точно техник, а не психотерапевт?

ТЕХНИК (пожимает плечами):
— Я просто слишком много лет слушаю чужие голоса.
Становится видно, где нота фальшивая,
а где — боль честная.

(Пауза. Он встаёт.)

ТЕХНИК:
— Ладно.
Мне ещё провода сматывать.
А тебе — снять платье, смыть макияж
и стать «просто девочкой», а не «артисткой».

(На секунду останавливается в дверях.)

И да. На всякий случай.
Даже если он тебя так и не услышит —
ты уже сегодня сделала так,
что сотни людей почувствовали что‑то своё.
Для сцены это — огромная победа.
Для жизни…
Тоже неплохо.

ОНА (тихо, но увереннее):
— Спасибо.
За звук.
И за то, что не делаешь вид, что всё это просто «работа».

ТЕХНИК (кивком):
— Спи. Завтра новый день.
И новый концерт.
Может, хоть на одном из них ты наконец споёшь для себя.

(Он уходит. Дверь мягко закрывается.)

(Она остаётся одна. Медленно встаёт, подходит к зеркалу. Смотрит на своё отражение — без микрофона, без света.)

ОНА (шёпотом, себе в зеркало):
— А если однажды и правда попробовать…
Спеть не для него.
А для себя.

(Улыбается — по‑другому, тише, но немного свободнее.)

Свет постепенно гаснет.

ЗАНАВЕС

Сергей Сырчин   06.12.2025 20:14   Заявить о нарушении

Продолжение сцены: «После аплодисментов»
(после ухода техника)

(Закулисье. ОНА всё ещё у зеркала. Уже без гарнитуры, в концертном платье. Взгляд чуть посветлел после разговора с техником, но всё равно усталый.)

(Дверь открывается. Заходит РЕЖИССЁР с папкой/планом концерта в руках.)

РЕЖИССЁР (деловым тоном):
— Ты ещё здесь?
Я думал, уже уехала.

ОНА (оборачивается, выпрямляется автоматически):
— Собираюсь.
Просто… отдышаться хотела.

РЕЖИССЁР (подходит ближе, не слишком мягко, но без злости):
— Отдышаться можно и в машине.
Но ладно. У меня пара слов по сегодняшнему концерту.
Пока свежо — давай сразу.

(ОНА кивает, берёт себя в руки. Садится обратно или остаётся стоять, как ей привычнее.)

РЕЖИССЁР (деловито, листая что-то в папке):
— В целом — хорошо.
Зал реагировал, аплодисменты — искренние,
несколько моментов — даже прям мурашки.
Но.

(Пауза. Он поднимает взгляд.)

РЕЖИССЁР:
— Ты местами слишком сильно проваливалась в свои эмоции.
Особенно во второй песне и в середине финальной.

ОНА (тихо):
— Там, где голос дрогнул?

РЕЖИССЁР:
— Именно.
Один раз — красиво.
Два раза — допустимо.
Но если будешь так каждый концерт — просто выгоришь.
Ты не можешь каждый раз рвать себя на куски ради одной строчки.

ОНА (пытаясь держать спокойствие):
— Но это же и есть правда.
Люди это чувствуют.

РЕЖИССЁР (строго):
— Люди чувствуют, да.
Но ты ведь — не разовая акция, а проект.
У тебя гастроли, график, нагрузка.
Если каждый раз проживать безответную любовь как в последний —
ты через полгода не сможешь выйти на сцену вообще.

(Пауза.)

— Эмоция должна быть дозированной.
Управляемой.
Ты артистка, а не открытая рана.

ОНА (с надрывом, но сдержанно):
— А если я чувствую это именно так?
Как открытую рану.
Я должна… играть полумеру?

РЕЖИССЁР:
— Ты должна научиться держать это под контролем.
Не убивать чувство,
но и не позволять ему управлять каждым вздохом.
Ты сегодня в одной песне почти ушла из контакта с залом.
Ты смотрела в одну точку.
Всё остальное для тебя перестало существовать.

ОНА (понимающе, горько):
— Между третьим и четвёртым рядом?

РЕЖИССЁР (кивает):
— Да. Я заметил.
Вот это — непрофессионально.
Писать свою личную драму в чужой билет.

(ОНА улыбается криво.)

ОНА:
— Простите.
Иногда кажется, что сцена — единственное место, где я могу ему что-то сказать.
Пусть даже он этого никогда не услышит.

РЕЖИССЁР (чуть мягче, но тон всё равно строгий):
— Сцена — место, где ты говоришь не ему,
а им.
Всему залу.
Он — максимум один из них.
И то, если вообще пришёл.

(Пауза.)

— Ты имеешь право на личную боль.
Но не имеешь права отнимать у зала своё присутствие
ради человека, которого, возможно, вообще нет в помещении.

ОНА (поджимает губы):
— То есть вы хотите, чтобы я…
Разделила?
На сцене — «для всех»,
внутри — «для него»?

РЕЖИССЁР:
— Хочу, чтобы ты научилась одно:
переводить личную боль в универсальную.
Чтобы каждая женщина в зале могла сказать:
«Это про меня»,
а не только ты сама знала, что это про «него».

(Подходит к ней ближе, но остаётся на расстоянии.)

— Сегодня ты это местами делала идеально.
А местами — проваливалась в свою воронку.
Я тебе это говорю не как злой дядька с планом,
а как человек, который видел десятки сломанных голосов и судеб
на почве «я пою только для него / неё».

ОНА (тихо):
— И что с ними стало?

РЕЖИССЁР (спокойно, твёрдо):
— Они выгорели.
Потому что каждый выход превращали в личную казнь.
Песня — это не только нож,
это ещё и воздух.

(Пауза.)

— Ты сегодня показала, что умеешь работать с ножом.
Теперь научись работать с воздухом.

ОНА (впитывает, с лёгкой усталой иронией):
— Хорошо звучит.
Как минимум — красиво.

РЕЖИССЁР (коротко):
— Не для красоты говорю.
Ты талантливая.
Это факт.
Но талант без бережного отношения к себе
долго не живёт.

(Чуть смягчается.)

— Слушай.
Я видел сегодня глаза людей в третьем ряду.
Они плакали.
Из‑за твоей песни.
Не из‑за твоей конкретной истории,
а потому что узнали в ней свои.

(Пауза.)

— Запомни это.
Ты не только про свою безответную любовь.
Ты — про их тоже.

ОНА (взгляд теплеет и тяжелее одновременно):
— Это… страшно немного.
Быть одновременно и собой, и «про всех».

РЕЖИССЁР:
— Это и есть профессия.
Тем и отличается сцена
от караоке в баре.

(Смотрит на часы, вздыхает.)

— Ладно.
На сегодня лекция закончена.
Переутомлять тебя не буду.
Домой, отдыхать, воду, сон.
Завтра разберём ещё раз программу
и чуть подкорректируем подачу.
Без убийства души, но и без пластмассы.
Идёт?

ОНА (кивает, уже спокойнее):
— Идёт.
Я… правда благодарна.
Даже если сейчас выгляжу, как обиженный кот.

РЕЖИССЁР (слабая улыбка):
— Ты выглядишь как человек, который слишком серьёзно относится к тому, что делает.
Это лучше, чем равнодушие.
Главное — не перегнуть.

(Поворачивается к выходу, задерживается в дверях.)

— И ещё.
Один совет — уже не режиссёрский, а человеческий.

(Оборачивается.)

— Иногда стоит посмотреть в зал чуть правее
или чуть левее той самой точки,
где «он» сидит в твоей голове.
Там тоже есть глаза.
И, может быть, когда‑нибудь
кто‑то из них посмотрит на тебя так,
что эта твоя старая история
перестанет быть центром сцены.

ОНА (тихо, но твёрже, чем в начале):
— Попробую.
Не обещаю сразу,
но попробую.

РЕЖИССЁР:
— Вот и отлично.
А теперь — спать.
Завтра у нас опять «волосы аккуратно, микрофон включён,
и вид, будто всё в порядке».

(Уходит. Дверь закрывается.)

(ОНА ещё немного стоит, потом снова смотрит в зеркало. В её взгляде — и усталость, и маленькая, почти незаметная решимость.)

ОНА (в полголоса, себе):
— Может быть…
Когда‑нибудь я выйду на сцену
и в самом деле буду петь не для него.
А для тех, кто рядом.
И для себя.

(Выдыхает, гасит свет в гримёрке.)

ЗАНАВЕС

Сергей Сырчин   06.12.2025 20:15   Заявить о нарушении

Волосы у неё были собраны аккуратно и гладко — ни одной выбившейся пряди. Перед выходом на сцену она по инерции провела ладонью по причёске, будто ещё раз убеждаясь: всё на месте, всё под контролем.

В переносной микрофон уже проверяли звук — её голос звучал мягко и приятно, чуть бархатисто. Звукорежиссёр из темноты зала поднял большой палец: «Отлично, можно работать». Она только кивнула. С каждым таким кивком внутри что‑то будто защёлкивалось в рабочий режим.

На лице — гарнитура, тонкая дуга огибает щёку, маленький микрофончик у самого рта. Она машинально поправила эту конструкцию, как всегда, перед самым выходом. Аппаратура чуть заслоняла губы, и со стороны казалось, будто часть её живой мимики спрятана за матовым пластиком.

Где-то там, в полумраке, уже собирался зал. Гул голосов, редкий смех, лёгкий грохот складываемых кресел. Она слышала этот звук сквозь двери, как шум далёкого моря.

В её лазурных глазах в этот момент жила тишина. Та самая, внутренняя. За выученной улыбкой, за ровным макияжем пряталась тонкая, почти невидимая печаль. Она давно научилась маскировать её под «сосредоточенность перед выступлением», под профессиональную собранность.

Когда объявили её имя, она шагнула на сцену почти автоматически. Свет прожекторов сразу ударил в лицо, на секунду ослепил. Но тело знало, что делать: выпрямиться, сделать пару шагов вперёд, улыбнуться так, как от неё ждут.

Музыка пошла, как всегда, с лёгкой задержкой. Первые аккорды — знакомые до дрожи в пальцах. Она начала петь.

Голос лёг в микрофон ровно, мягко. Где-то в глубине она уловила приятное эхо зала. Кто-то в первых рядах подался вперёд, кто-то вслушался с неожиданной серьёзностью. Для них сейчас была только песня и красивая девушка в эффектном наряде.

Она двигалась по сцене безупречно отрепетированно: шаг, лёгкий поворот, взгляд в зал, полуулыбка, акцент на строчке. В танцевальных связках она почти забывалась — тело работало так, будто отдельно от неё. В пластике, в музыке можно было спрятаться от всего лишнего, от того, о чём не хотелось думать.

От того, о ком не хотелось думать.

Она знала, что он сегодня в зале. Не в первом ряду, не так, чтобы сразу бросаться в глаза, — где-то сбоку, ближе к середине. Она сама просила его прийти — вроде бы мимоходом, между делом: «Если будет время, заходи, у нас сегодня концерт». А потом всю неделю ненавидела себя за эту фразу.

Он пришёл. Она почувствовала его присутствие острее, чем свет прожекторов. Но смотреть туда, где он сидел, не могла. Стоило бы ей встретиться с ним взглядом — и вся хрупкая сцепка «песня–движение–образ» могла развалиться.

Да и зачем? Он пришёл как знакомый, как «один из». Для него она — певица, подруга из компании, та, с кем можно пошутить в гримёрке, посоветоваться о музыке. Ничего больше. Он мог восхищаться её голосом, её уверенностью на сцене, шутить про платья и каблуки. Но не видел — или не хотел видеть — то, что давно жило у неё внутри.

Она скрывала свои эмоции почти так же тщательно, как выучивала партии. На репетициях, среди друзей, даже в редких переписках — везде была лёгкость, ирония, «у меня всё отлично». Только ночью, уткнувшись лицом в подушку, позволяла себе пару лишних вопросов: «А если бы я ему сказала? А если бы он знал?»

Любовь, не нашедшая ответа, странно меняет интонации. Она делает улыбку чуть мягче — потому что внутри хрупко. Делает голос глубже — потому что каждая строка вдруг приобретает другой смысл. Делает взгляд печальней — даже когда ты поёшь про радость и праздник.

Её глаза сегодня особенно ярко блестели под светом софитов. Зрителям казалось, что это — азарт, увлечённость, накал страстей. Никто не видел, что часть этого блеска — от сдержанного, уплотнённого чувства, которому некуда деться.

В очередном припеве она сделала эффектный проход по сцене, полуоборот, и зал вздохнул почти в унисон. Наряд сидел на ней безупречно: облегающее платье подчеркивало точёную фигуру, идеальную линию плеч, тонкую талию. Она выглядела так, как будто создана для сцены — уверенная, сияющая, недосягаемая.

Кто-то шепнул соседу:
— Вот это да… Красавица.

Кто-то подумал: «Этой девушке точно в жизни всё даётся легко. С такой внешностью, с таким голосом…»

Она допела последнюю ноту, выдержала её чуть дольше, чем обычно, — так требовала аранжировка и внутренний надрыв. Музыка оборвалась. На секунду повисла тишина, а потом зал взорвался аплодисментами.

Она поклонилась, улыбнулась, как положено — чуть шире, чуть ярче. Это было похоже на вспышку вспышки: коротко, ослепительно, и тут же — шаг назад, в тень.

Где-то там, в середине зала, он тоже хлопал. Может быть, чуть громче других. Может быть, даже с какой‑то своей особенной теплотой. Но для неё этот звук растворился в общем шуме.

За кулисами она сняла гарнитуру, аккуратно оттянула микрофон от лица. Кожа под креплением слегка покраснела. Она провела пальцем по этой красной полоске, будто проверяя — не остался ли на ней след того, что пришлось сдерживать.

В гримёрке кто‑то поздравлял её:

— Круто спела! Зал твой, как всегда!
— Платье огонь, Настя, просто огонь!

Она кивала, благодарила, улыбалась. Всё — по сценарию. Внутри тем временем стояла странная тишина. Та самая, где живёт невыговоренное.

Она взглянула на себя в зеркало. Эффектный наряд, идеально сидящий макияж, безупречная осанка. Всё на месте. Внешне — ровно то, чего ждут: красивая, успешная, уверенная.

— Нравится? — спросила её подруга, заглянув через плечо в зеркало.

— Кому? — машинально уточнила она.

— Всем, — усмехнулась та. — Зрителям. Парням. Да и девчонкам тоже. Сцена тебя любит.

— Сцена, — повторила она тихо. — А он… вряд ли.

Подруга не расслышала, уже отвлеклась на чей-то вопрос. А она продолжила смотреть на своё отражение. И где‑то там, в глубине лазурных глаз, мелькнула та самая печаль — тихая, но упрямая.

Она знала: завтра снова накрасит губы, поправит гарнитуру, выйдет на сцену, споёт так, что зал будет аплодировать стоя. Её фигуру снова назовут «идеальной», наряд — «потрясающим», голос — «божественным».

Только про главное никто не узнает. Потому что это — не для сцены, не для зрителей и даже не для тех, кто сидит в середине зала. Это — её безответная любовь, спрятанная между строчек песен, в едва заметных паузах между вдохом и выдохом.

И пока она в силах петь, танцевать и улыбаться, эта любовь будет жить там, внутри, делая её голос чуть глубже, движения — чуть мягче, а сердце — чуть ранимее.

А зрители будут смотреть на прекрасную девушку с микрофоном на сцене и думать: «Вот кому в любви точно повезло…»

Сергей Сырчин   13.12.2025 21:28   Заявить о нарушении