Последний день

Застольный день кончался ровно в шесть.
От Солнца протянулся шлейф угрюмый;
За окнами маячил гибкий шест,

Как часовой, поставленный у трюма.
А под изображение цветка
Хранились мысли Шеллинга и Юма;

Но вот открыла переплет рука,
И новые слова открылись взгляду, –
Был перечеркнут опыт старика,

Не получившего свою награду.
А впрочем, день кончался все равно.
И равновесие прошло по саду,

Где белый шест заглядывал в окно,
Как будто белый флаг парламентера.
Он предвещал собравшимся одно, –

Что, если продолженье разговора
Не заведет в какой-нибудь тупик,
Быть может, день не кончится так скоро.

Но вот один из говоривших сник
И за окошко бросил взгляд тревожный
Так, словно уловил последний миг,

Когда еще до Солнца было можно
Рукою дотянуться и схватить
За шлейф. Он приподнялся осторожно.

Мгновение мы не могли решить,
Зачем он встал средь общего веселья.
Но он уже помчался во всю прыть

Туда, где Солнце за ближайшей елью
Скрывалось с глаз. Он был тогда смешон,
Как парус, полыхающий над мелью.

Но чудо! Добежав к опушке, он
Рукой своей до шлейфа дотянулся.
Мы на него глядели, как сквозь сон,

Когда он с Солнцем к нам во двор вернулся
И шлейф к шесту надежно привязал.
«Как просто!» – я подумал, улыбнулся

И так друзьям собравшимся сказал:
«Друзья мои! глазам своим не верьте,
Нас Бог обманом зренья наказал.

Мы здесь достойно встретим холод смерти,
Открыв познанья тонкий переплет,
Прочтя о Гамлете и о Лаэрте.

Ведь Солнце завтра больше не взойдет,
Последний день пришел. Мы это знаем.
Мы терпеливы и мудры. Но вот,

Когда мы бодро мрак ночной встречаем,
Один из нас ушел. Ну что с того?
Он слаб, хотя, конечно, и отчаян,

А мы спокойны все до одного.
Его гордыня в плен свой захватила,
И ничего не выйдет у него!»

А Солнце всё светило и светило.