стыд

мы не все уже живы,
живы ещё не все мы.
всё пальцами,
пальцами
стыд вонзается и вонзается,
как звёзды в вечернее зарево
меж крон обнажённого неба
с перстов многорукого Шивы.

всё слово нелепо и лживо.
нелепо. нелепо. нелепо.
ни выплюнуть, ни глотаться
тяжёлым комкам паутины.
паук, что свисает из глаза,
как будто из чёрной пещеры,
и в рот опадает. чуть дальше,
чем в нёбо, свои хелицеры,
нацелясь, встремляет,
как челюсть
свинцом ледяным тяжелеет.

стыд в теле растёт, как мицелий,
ризомой, как сон, невесомой
в гроздях многооких сомнамбул,
слепящих столь едко на сцене,
где сонм свою голову вперит,
извывернув, словно бы совы.
и душу насквозь изрифмует
плевками любых междометий,
всё тем же изжёванным ямбом
и тем изжиревшим хореем,
не в меру плохими стихами.

ничто, видит бог, не пугает,
как память и стыд об испуге,
что заживо вдруг отпевает
в звенящем вовнутрь хорале.
где свет, что ни капли не греет,
как чучело, вдрызг выдирает
из чрева сухую солому,
а небо на ней, как Обломов,
клюёт в свою тучную тушу.
и мир снится хрустом весенним
в ветвях, забинтованных скотчем,
где стыд свои почки пускает,
промёрзшие, стылые почки:
родятся так мёртвые души —
бессмертно нежизнь расцветает.