Русалочка и Майор. Повесть. 4. Сергей

В саду шелестел летний дождь, слабыми зарницами вспыхивали далёкие молнии.
Дети давно спали, а мы с Мирой всё ещё сидели на крыльце под навесом, и эта долгая ночная беседа чем-то напоминала прежнюю студенческую жизнь, когда мы были не мужем и женой, а союзниками театрального братства, с наивной юношеской верой в возможность исправления нашими гениальными спектаклями этого несовершенного мира…
Я не рассказывал моей жене о том, что пережили мы с Димой, когда узнали из утренних новостей о взрыве на железной дороге и тщетно пытались дозвониться по уже несуществующему, как оказалось, телефону, пока не высветился на моем мобильнике незнакомый номер, и мы не услышали единственный в мире голос…
Мы и не знали, что она приедет не одна…

- Не хотела озадачивать тебя словами: «Приеду с Таней». Сам знаешь, Серёжа, как я «люблю» по мобильнику разговаривать…
- Удивительно: с нашей-то бюрократией, с нашими-то органами опеки – как ты умудрилась  у всех из-под носа девчушку увести?
- Конечно, там такое творилось – повергло в шок все эти органы! Столько обожжённых, покалеченных людей в больницах, не говоря уже о моргах – Стивен Кинг отдыхает.  Я себя за подругу Вали  выдала – а что, неправда?  За несколько часов в поезде мы успели немного подружиться, а насчёт длительности дружбы меня никто не допытывал. Танюшка мне великолепно подыграла, обняла за шею, прижалась: « Мира, как хорошо, что ты меня нашла!». И ещё я сказала, что у меня муж – педагог, работает в детском доме и возражать против удочерения не будет. Не будешь возражать, Серёжа?
- От такой черноглазой дочки отказаться – круглым идиотом надо быть, - пошутил я. – Ты ведь мне черноглазую не родишь?
- Не тот фенотип, увы! Не зря у Танюшки отчество – Ибрагимовна. Хотя Татьяна Сергеевна тоже  неплохо звучит,  правда? Когда Влад с Алей подарили мне телефон, я уже решила: ничего не скажу – будет вам на вокзале сюрприз! А ещё я умудрилась квартиру сдать на год – с оплатой  вперед! И приехала к вам богатенькой буратиной!
- Русалочка стала практичной? Новый поворот событий…
- Серёжа, - внезапно произнесла Мира очень серьёзным тоном. – Я тебя прошу: не называй меня больше Русалочкой, ладно? Русалочки больше нет, и никогда не будет. Ты просто не знаешь, как я изменилась…

Это я заметил еще на перроне: Мира изменилась. Не постарела, но повзрослела: прежняя девочка-травести, не оглянувшись, ушла по одной из незримых тропинок, ведущих в глубины памяти…
Мне казалось, это результат пережитого потрясения: ведь если бы ей вдруг не взбрело в голову выскочить из поезда в Златоусте…  Я до сих пор так и не поинтересовался, почему она это сделала – утюг забыла выключить? С женой моей случалось: рассеянность «великого человека», как любил я подшучивать в прежние незабвенные времена…

Правда, сама она никогда не считала себя «великой» - ни в шутку, ни всерьез. На комплименты относительно внешности отзывалась словами из «Маленького принца»: «Розы эфемерны».  На восхваления талантов: «Наша актриса», «Наша поэтесса», - отвечала цитатами из произведений «по-настоящему великих», иногда шутливо приспособленными к ситуации: «Нет, я не Байрон, я другой, точней, другая Соловейчик». Или: «Моим стихам, как эскимо в июле, наступит свой черёд». Но отношение к творчеству у неё было серьезное: « Я повторяюсь: в рифмах, в образах – как большинство. Но вот такое никому и никогда не повторить: «Неподражаемо лжёт жизнь, Сверх ожидания, сверх лжи»… Признавая талант Цветаевой,  говорила  искренне: «Многих её стихов я вообще не понимаю – мои мозги гораздо проще устроены!»

«Эфемерные розы» напомнили мне давний наш спектакль, поставленный взамен порекомендованной «тётей из гороно» «Военной тайны» .
«Сказочник и Свастика» - композиция по книгам и судьбам Антуана де Сент-Экзюпери и Януша Корчака. Я играл Лётчика, Шурик Добрынин – Сказочника. Чем-то напоминая Олега Даля, он действительно оказался талантливым актёром – наш застенчивый Добрыня. Злата Окунева прекрасно справилась с ролью Змеи по имени Свастика – она почему-то любила играть отрицательные роли. Ну а Маленький принц – конечно же, Мира: золотистый парик, такой же золотистый длинный шарф, огромные детские глаза, маленькая хрупкая фигурка в голубом свитерке и серых брюках. Вот только уже заметную девичью грудь ей пришлось перетянуть эластичным бинтом. Не мог я сказать об этом – сама догадалась…
Руфине Игоревне вновь не понравился наш спектакль: «Всё ваше творчество – с оглядкой на Запад. Сначала – Андерсен, теперь – французы, чехи! Неужели недостаточно отечественного материала? И чересчур много символики – дети ничего не поймут». Но запретить премьеру не могла при всём желании, оснований – никаких! Невозможно было отрицать явную антифашистскую направленность нашего, напичканного символикой творения. А дети всё прекрасно поняли!
Помню, какая напряженно -чуткая тишина царила в зале, когда Сказочник, отказываясь от помилования, которое снисходительно даровала ему Змея-Свастика – олицетворение тьмы, возомнившей себя светом! – уходил с обречёнными детьми в чёрный Замок Смерти… Тонкая фигурка с золотистыми волосами  таяла во тьме, превращаясь в маленькую, слабо мерцающую звёздочку, но даже в непроглядном мраке  продолжал звучать чистый голос Маленького принца:

Но над логовом зла,
Над могилами книг и игрушек,
Из клубящейся мглы
В синеву возрождённой мечты
Стайкой светлых стрижей
Возвращаются детские души,
И ведёт их сквозь мрак
Исцеляющий свет доброты…

- Мира верит в переселение душ! – насмешливо заметила на репетиции Злата Окунева, наша постоянная «критикесса».
- Ты о чём? – вскинула Мира отрешенные глаза. – О стрижах?
- О баобабах, - съехидничала Золотая Рыбка. – Или ты надеешься перевоплотиться в дельфина?
- Не верю я ни в какие блуждающие души. Перевоплощение – это игра, а не жизнь, - как всегда игнорируя насмешки подруги, задумчиво ответила Русалочка. – На сцене я могу перевоплотиться, в кого угодно – хоть в дельфина, но в жизни останусь собой, и никем больше, хоть через миллион лет. И стрижи – всего лишь образ, надежда на то, что дети, погибшие в газовых камерах,  когда-нибудь вернутся на землю, хотя я не знаю, когда и как.
 И что сама смерть исчезнет навсегда...
          - Это невозможно, - тем же насмешливым тоном возразила Злата. – Смерть – естественный процесс завершения жизни. Если не считать, конечно, газовых камер...
          -  Почему же тогда никому не хочется умирать и терять своих близких? Естественное не может быть невыносимым...  В одном я уверена: когда-нибудь они потеряют право жить на земле…
- Кто – «они»? – Злата внезапно тоже стала серьёзной.
- Те, кто уверен в своём праве -  убивать. Сейчас они убивают -  не только детей и взрослых.  Ради меха дубинками убивают бельков – маленьких белых тюленят, на глазах у плачущих тюлених. Но наступит время – никаких убийц больше не останется на земле. Никто, никого, никогда больше не будет убивать…
Эти слова и стали «зерном» всего нашего спектакля…

- О чем задумался, Серёжа?
- Вспомнил твоего Маленького принца.
- Так давно это было – словно в другой жизни.  Знаешь, я тоже победила Змею – в своём собственном сердце… Спой мне, пожалуйста? Как тогда, у костра…
Мог ли я забыть эту ночь?
Тогда я пел ей песню Юрия Визбора. А сейчас вспомнилась песня другого Юрия – Антонова: «Благодарен я своей судьбе за любовь, что нам дана, знаю: будешь мне нужна всегда одна лишь ты, лишь ты одна»… Должно быть, я неисправимый однолюб, как и мои родители: отец тоже часто поёт маме эту песню…

Тридцать лет назад, в подъезде нового дома незнакомая маленькая девочка с двумя тёмными косичками, доверчиво глядя на меня удивительными, тёмно-синими глазами, сказала, «словно колокольчик прозвенел»: «Здравствуй, мальчик, ты тоже здесь живешь? Меня зовут Мира, а тебя?» И я, десятилетний пацан, внезапно понял, что именно эта девочка, когда вырастет, станет моей женой, и мне никогда не нужна будет никакая другая жена…
Но моя будущая жена отдала свое сердце другому – «унтер-офицеру», как называла Олега моя младшая сестренка Настя, девочка эмоциональная. А я, давя в своей душе, как тараканов, все злые и ревнивые мысли, хотел только одного: чтобы Мира была счастлива. Хотя ясно понимал и то, что с Олегом она счастлива не будет...
Наш молодежный театр всё еще держался на плаву, но всё меньше становился похожим на театр, и всё больше – на компанию бродячих философов. Русалочка очень редко вмешивалась в наши дискуссии о поисках внеземных цивилизаций, открытиях Мулдашева, сверхспособностях йогов, паранормальных явлениях, зигзагах политической борьбы и прочей чепухе. Но если что-то говорила, это всегда запоминалось…
Когда один наш Казанова оправдывал «ходоков» полигамией мужской природы, Мира заметила насмешливо:
- Обезьяны так похожи на людей только потому, что у Создателя есть чувство юмора! И если уж подражать кому-то в живой природе, почему обязательно – самцу мартышек, а не морскому коньку?
- Причём здесь морские коньки? – озадаченно поинтересовался «самец мартышек».
Мира ответила с непередаваемо грустной очарованностью в голосе:
- О, это удивительные создания, с дивными мордочками и глазами миниатюрных лошадок!  Однажды они встречаются в бескрайнем море, такие маленькие и беззащитные, обвиваются хвостиками,  и всю жизнь, до самой смерти верны друг другу…

Завороженные тёмным магнетизмом булгаковского Воланда и его неподражаемой свиты, мы решили поставить спектакль о творчестве знаменитого писателя, и никак не могли решить, что именно выбрать из его прозы.  Понимали, что «Мастера и Маргариту» не потянем, но дружно восхищались гениальностью романа.
Мира всех огорошила:
- Не нравится мне этот роман.
Это было всё равно, что двадцать лет назад, в среде шестидесятников, заявить: «Мне не нравятся стихи Евтушенко и Ахмадулиной». Но Миру всеобщее возмущение и осуждение не смутило:
- Это очень талантливый роман, я не спорю. Может быть, даже гениальный. Когда я читала его в первый раз, не могла остановиться. И сейчас мне  хочется его перечитывать. Я больна этим романом, но болезнь – ненормальное состояние, понимаете? Есть вещи, о которых нельзя писать неправду, даже если это художественный вымысел. Иисус Христос вовсе не был бродячим философом, сыном неизвестных родителей. Иуда Искариот повесился сам – Понтий Пилат не посылал к нему наёмного убийцу. Повесился, а потом грохнулся на камни – то ли ветка хрустнула, то ли верёвка оборвалась... И я не считаю, что трусость – самый тяжкий из пороков. Если бы это было так, Иисус не простил бы Петра, который трижды от него отрёкся. Вызвать в человеке страх может что-то жуткое, подавляющее волю: из подсознания, извне – да вспомните Уинстона Смита!  Но гордость человек в себе взращивает сам, поэтому гордость – гораздо хуже трусости. А самое главное: нельзя творить добро, всему желая зла. Нельзя заслужить покой, продав душу Дьяволу, и нет нигде покоя в царстве Сатаны…
Никто, кроме меня, тогда всерьез не воспринял её слова, все бездумно соглашались с главным тезисом человеческого существования: «Зло есть добро, добро есть зло», и только Мира заставила меня задуматься о том, что добро и зло, как истина и ложь,  несовместимы  и обитают в разных измерениях…
Наступило страшное для меня лето: Мире исполнилось восемнадцать, и я должен был расстаться с ней навсегда: не могло быть прежней дружбы между холостым мужчиной  и замужней женщиной, это по определению. То, что Олег позволял невесте: все эти театральные посиделки, репетиции, романтику бардовских песен у костра, - он никогда не позволит жене, тем более, что решил увезти её из нашего городка за сотни километров…
Но внезапно между ними что-то произошло – кажется, я догадывался, что именно…
За две недели в пионерском лагере Мира совсем извелась и похудела: остались одни глаза. Я предложил поехать на выходные в город, но это только подлило масла в огонь. Сначала Русалочку озадачила Марина Генриховна: сообщила, что Олег уехал поступать в военное училище, но не в Новосибирск, а в один из близлежащих городов.
- Серёжа, я не понимаю, что происходит? Так неожиданно переменил все свои планы – и ничего мне не сказал…
Затрезвонил телефон, Мира бросилась к нему, думала: звонит Олег. Но внезапно так сильно побледнела, что я по-настоящему испугался:
- Мира, что случилось?
- Злата звонила, - прошептала она побелевшими губами. – Сказала, чтобы я Олега больше не беспокоила. У них серьёзные отношения, и они скоро поженятся…
- Вот так, внезапно? И ты ей веришь?
- Серёжа, ты не понимаешь… Злата не будет обманывать. Я знаю, почему всё это… Олег подумал и решил: если я не хочу, чтобы он стал офицером… А Злата давно его любит, ему с ней будет лучше. Она ему больше подходит: очень красивая, умная и хорошо готовит, а я… Серёжа, ты сейчас уйди, пожалуйста! Я должна побыть одна…
Я ушел, но вечером позвонил в её дверь – Мира не открывала… Поднялся к себе, и по моему лицу домашние поняли: происходит что-то неладное…
Мой отец и мама, младшие брат и сестра – все они любили Миру, знали моё отношение к ней, знали, что я до сих пор храню её полудетские письма, одновременно смешные, наивные и на удивление  мудрые, которые она писала мне, когда я  лежал в госпитале. И все надеялись – кто про себя, кто вслух – что «затмение» пройдёт, разлюбит она своего «унтер-офицера» и выйдет замуж за меня…
Папка мой, старый альпинист-любитель, помог мне спуститься с нашего балкона – на балкон Русалочки. Я надеялся, что никто не заподозрит во мне квартирного вора и не вызовет милицию. К счастью, Мира не догадалась закрыть балконную дверь, и мне не пришлось высаживать стекло.  И вены вскрыть она не успела – только разрезала кожу на руке тупой бритвой…
Я нашел аптечку, залил ранку перекисью водорода, перевязал бинтом. Сообщил своим, что всё в порядке, но я побуду с Мирой, пока она не придет в себя.
Русалочка не плакала – только смотрела на меня невидящими глазами. Я уложил её на диван, укрыл пледом, и она вскоре уснула, свернувшись калачиком, а я, то отключаясь, то снова бодрствуя, просидел рядом всю ночь…
Утром сварил гречневую кашу, покормил Миру, чуть ли не с ложечки. Она подчинилась – покорно и без слёз, но с видом лунатика, не воспринимающего реальный мир…
Тогда я собрал рюкзак, один на двоих, и повёл Русалочку по узкой тропке среди хвойного леса – к вершине пологой горы, над которой раскинулось беспредельное, не стянутое путами городских проводов, звёздное небо…

Было так тепло, что я даже не стал сооружать палатку. Мы просто долго сидели у костра, а потом лежали на спальниках, разглядывая звёзды…
- Серёжа, ты веришь в Бога?
- Не знаю, Мира. Наверное, я агностик.
- Мой папа тоже был агностиком. Но когда мама умерла, он захотел понять, почему этот мир так жестоко разделён и нацелен на то, чтобы убивать любовь.
- Ну и как, понял?
- Он говорит: всё это происходит потому, что миром сейчас правит не Создатель, а его противник – Сатана Дьявол. Но так будет не всегда. Скоро на земле останутся только те люди, которые научатся любить друг друга, а не убивать.
- Похоже на сказку…
- Звёздное небо тоже похоже на сказку, но оно – есть. Я верю: люди научатся любить. Но это будет другая любовь, не такая, как сейчас. Сейчас она тоже очень жестока…
- Сейчас она очень разная, Мира. Это от человека зависит, я думаю.
- Когда кто-то или что-то убивает любовь, человек ничего не может сделать… Серёжа, ты знаешь, как называется эта звезда?
- Какая?
- Вон та, видишь? Как будто на парашюте летит. В ней вспыхивает красноватый огонёк, и вся она горит и переливается, как будто драгоценный камень…
- Это созвездие Волопаса. А звезда называется – Арктур.
- Красивое название.
- Оно означает: Охотник за Медведицей.
- Да-а? – протянула она разочарованно. – За кем он охотится, этот Арктур – за Большой Медведицей?
- Это не просто Медведица, а нимфа Каллисто. В Медведицу ее превратила ревнивая Гера. Арктур – родной сын Каллисто.
- Ещё не лучше! Значит, он охотился на собственную мать?
- Не ведая того. И затравил её Гончими Псами – вон теми двумя звёздочками, видишь?
- Печально, - вздохнула она. – Получается, на небе – те же низкие страсти, что и на земле?
- Так их же люди сочиняли – мифы. А небо…Что мы можем о нём знать? Немножко мифологии, немножко астрономии, немножко философии, а в сущности, всё самообман. Мира, ты понимаешь, что такое вечность?
- Вечность может понять только тот, кому она принадлежит, - прошептала она, всё так же неотрывно глядя в звёздное небо.
Я взял её руку с белой полоской бинта на запястье, прижал к своим губам:
- Не уходи от меня в вечность, Русалочка. Ты у меня одна…
Она долго молчала, не отнимая руки, а потом спросила:
- Ты думаешь: смерть и вечность – это одно и то же?
- Не знаю, Мира. Но не зря же, наверное, говорят: вечная память, вечный сон…
- Серёжа, я всё время об этом думаю, лет с семи: люди живут так мало. И если потом они бесконечно спят – зачем? Слушай, у меня эта песня давно в голове витала:

В фонариках звёздных далекий свет
Горит миллионы лет...
Зачем же вечность горит в сердцах
Недолговечных – мы только прах.

Мы две пылинки – в любви парим,
Мы две хвоинки – в огне сгорим,
Мы – струнки ливня, осколки льда…
Зачем пришли мы? Уйдём куда?

Кто зажигает нам звёздный свет,
Все это знает – и даст ответ.
Любовь от боли не отделить,
Но так хочу на земле я жить!
          Любовь от боли не отделить,
          Но хочется вечно жить...

Так всегда рождались наши песни: Мира читала стихи – моя душа откликалась мелодией. Но жаждал я, в отличие от Русалочки, не только духовного, но и физического слияния, и рождения не одних песен, но и наших детей, похожих на Миру…
- Мне было так больно, - прошептала она, - что я хотела уснуть. Навсегда… А сейчас смотрю на небо и думаю: как хорошо было бы жить вечно, не умирать никогда, чтобы вечно смотреть на звезды. Папа говорит, что это возможно, потому что Бог – источник вечной жизни. Может быть, это сказка, но мне тоже хочется в неё верить. Помнишь: вьющийся виноград, венецианское окно? Это ведь может быть только на земле, а не в вечном покое у Воланда… Ты хочешь жить на земле вечно, Сережа?
- Хочу. Но только – рядом с тобой. Чтобы вечно смотреть на тебя. Я люблю тебя, Мира…
Она обняла меня за шею, прижалась всем телом, не как женщина, а как ребёнок, – в поисках защиты и любви…
Её доверие было для меня драгоценнее моих собственных желаний, и что я мог сделать, чтобы защитить от всех бед и обид мою Русалочку – только предложить ей руку и сердце, почти не надеясь, что она ответит «да»…
Но Мира сказала ещё тише, почти неслышно:
- Хорошо, давай поженимся. Только без свадьбы, без белого платья и фаты...
И замолчала, но я понял всё недосказанное...
           - Мира, помнишь наш родничок?

Прошлым летом несколько детей из пионерского лагеря попали в больницу с пищевым отравлением. Виноваты, разумеется, были столовские, но начальство лагеря, защищая честь мундира, обвинило во всем родничок и пригнало бульдозер – стирать его с лица земли.
Мира была в ужасе, но я сказал: « Не переживай, он всё равно пробьётся – это же родник!»
Родничок и вправду вскоре пробился – сквозь все наваленные на него нагромождения веток, камней и грязи. Мы с Мирой и ребятами из первого отряда убрали весь мусор, расчистили русло родничка, выложили его разноцветными камешками. Второй раз бульдозер пригонять никто не стал – в столовой навели порядок…

- Помню – и что?
- Ты сама – как этот родничок...

Утром мы вернулись в лагерь электричкой, объявили друзьям о своей помолвке и почему-то этому никто не удивился…

Семь лет исполнилось Димке, когда перед нашей семьей внезапно возникла дилемма: оставаться вместе или разъехаться в разные стороны?
К тому времени я давно уже успел переболеть своей юношеской увлечённостью театром. Наша компания «бродячих философов» потихоньку распалась: большинство, как и я, обзавелись семьями. Мы всегда были нетребовательными в материальном плане, но девяностые годы создали массу дополнительных проблем, далеких от театральной романтики. К тому же пришлось признаться самому себе: ничего в этом мире не изменили мы к лучшему своей говорильней. Мир становился всё более хищным и беспринципным, и сопротивляться его жестокому напору становилось всё труднее.  Какие там вечерние репетиции – до кровати бы в сумерках живым добраться…
Жена моя всегда и во всём мне помогала: занималась репетиторством, что-то постоянно вязала, шила и перешивала. Но без театра она своей жизни не мыслила. Года два играла вместе с Тамарой Григорьевной в её народном театре, с его классическим репертуаром: «Снегурочка», «Бесприданница», «Дети солнца», «Сирано де Бержерак»… Мира упросила меня сыграть в последнем спектакле главную роль, хотя и упирался я всеми «лапами»: мол, и по фактуре не подхожу, и никаким оружием не владею, тем более – шпагой...  Сирано я всё-таки сыграл – с пластическим гримом, вдвое увеличившим мой собственный, далеко не курносый нос. Но это была моя последняя роль, да и сам народный театр вскоре приказал долго жить: иссякли последние источники финансирования, а на самоокупаемости он долго продержаться не мог…
После всех этих творческих крахов отношения наши с женой складывались не самым лучшим образом. У нас никогда не было семейных сцен: скандалы, ссоры, выяснения отношений – не в моём и не в Мирином  духе. Но каждый стал погружаться в своё. Мира – в свои внутренние думы и переживания, которые вне сцены ей некуда было выплёскивать, и о которых она перестала мне рассказывать – может быть потому, что мне некогда стало слушать. В стремлении  обеспечить семью всем необходимым, уставший от своих весьма прозаических ролей, ослепший, оглохший, я мог понимать ночью, в темноте только её, всегда влекущее меня тело. Мира не могла быть только телом. Но я не думал об этом: мне было достаточно того, что она – рядом, что она – моя жена…

И наступило лето, когда нас одновременно пригласили в разные стороны: меня – в детский  дом в Краснодарском крае, мою жену – в Челябинский детский театр…
Мира так и сказала, точнее, спела:
- Дан приказ: ему на запад, ей – в другую сторону…
- Что-то не замечал я в тебе раньше любви к песням времён гражданской войны, - попытался я всё перевести в шутку.
Но Мира ответила грустно:
- Конечно, мне другая песня нравится, начала семидесятых. Помнишь такую:
Разнесёт весна тополиный пух,
Будто сто снегов, и окажется:
Если ты одна любишь сразу двух,
Значит, это не любовь, а только кажется…

Мира любила старые песни: коллекционировала их, запоминая с ходу, что с её абсолютным слухом было не трудно. Но вместе с этой песней она внезапно раскрыла сердце, чего давно уже между нами не было:
- Серёжа, если всё только кажется, почему так больно? И что мне кажется  -  так хорошо  с  тобой, что чуть не плачу, когда ты меня целуешь? Но думаю о нём – как проклятая!  Разве такое возможно?
Это был её принцип: либо молчать, либо говорить правду.
Конечно, возможно, - думал я. Есть разные виды любви: любовь –костёр, любовь-звезда, любовь-хлеб, любовь-река, любовь –родничок в горах…  Наверное, всё это может уживаться в одном сердце, а не сливаться в нечто единое и неделимое, как в моём собственном…
Но жена моя считала иначе:
- Нельзя так больше жить, понимаешь? Я изменяю тебе мысленно, а мысли и поступки  слишком тесно связаны. Серёжа, может быть, так и надо: давай  расстанемся на время, пока я не забуду его окончательно.
- А если ты его не забудешь никогда?
- Тогда я вернусь к тебе совсем дряхлой старушкой, когда  смешно   - или грустно? – будет даже в мыслях хранить то, что сейчас так волнует. Ты меня не прогонишь?
- Соловейчик ты мой маленький, возвращайся всегда, когда захочешь. Я, старый муравей, буду вновь целовать твои руки и туфельки. Если только ещё буду существовать на белом свете…
- Но мы никогда не будем, как боги, – мы только люди… Ты прости меня, пожалуйста – за всё…
Труднее всего было объяснить нашу внезапную разлуку сыну. Но он нас понял...

Дмитрий наш всегда всё понимал, без лишних слов. Когда на осенних каникулах прошлого года мы приехали в Челябинск, наш тактичный сын тут же укатил к дедушке и бабушке, чтобы оставить родителей наедине…
Мира оставалась моей женой, не отказывала мне в супружеской близости –  и я был ей благодарен за это…
В преддверии очередной долгой разлуки, никак не мог я выпустить жену из своих объятий и она – не то в шутку, не то всерьез – прошептала мне на ухо:
- Серёжа, тебе ведь плохо одному, мужчине труднее, я понимаю. Живешь в окружении горячих кубанских казачек – не храни мне верность, не надо. Я не стану тебя за это винить…
- Сарру изображаешь?  Не рановато? – пошутил я. – И не думаешь, великодушная ты моя, что не нужна мне никакая Агарь, и никакой сын от Агари. Сама еще мне дочку и сына родишь. Сейчас ты рядом, и мне этого достаточно…
- А когда я далеко?
- Тогда я вижу тебя во сне.
- Тебе хватает снов?
- Для тела – вполне…
- А для души?
- Ты сама знаешь, что мне нужно для души…
Помолчав немного, Мира сказала:
- Я уже забываю его, Серёжа. Мне кажется: встречу на улице – и не узнаю… Подожди ещё немножко, ладно? Не могу я сейчас свой «Паровозик» бросить: мы же с Алей поём дуэтом – никто больше этих партий не потянет. Доиграю свои последние роли и скажу главрежу: отпусти, Игорь Николаич, мне к мужу пора возвращаться, а то совсем старенькая стану – не смогу ему дочку и сына родить. Летом вернусь навсегда, обещаю. Квартиру продадим – и станем мы с тобой богатенькими буратинами, - знакомым смешком она выразила свое отношение к перспективе предстоящего «обогащения».
- Пристройку к дому сделаем, - пообещал я.
- Для дочки и сына?
- Для кого же ещё? Там и Димка женится, подарит нам внучат.
- Серёж, а когда я стану бабушкой, ты будешь меня любить?
- Я буду любить не бабушку…
- А кого?
- Я буду любить жену дедушки.
Мы засмеялись и вновь потянулись друг к другу, но я так и не смог понять, чего в слиянии нашем было больше: бесконечного счастья или бесконечной печали, словно над картиной безоблачного будущего, которую мы сейчас нарисовали вдвоем, нависло незримое, тяжёлое и мрачное предчувствие…
- Положи меня, как печать на сердце своё, как печать, на руку свою, потому что любовь сильна, как смерть, - уже в полусне прошептала Мира…

Это была наша последняя супружеская ночь…
Мы не смогли больше увидеться, и возникало ощущение, что некая злая сила сознательно препятствует нашим встречам…
Директор детского дома, человек понимающий, давно разрешил мне разбить свой отпуск на несколько частей. Но зимой поехать в Челябинск не удалось: заболел Дима, заразил меня своими вирусами, и все каникулы мы проухаживали друг за другом. Весенние каникулы тоже, по выражению Димки, «накрылись медным тазом». Наш рейсовый автобус попал в аварию. Хотя отделались мы сравнительно легко: Дима – огромными синяками, а я «всего только» сломал свою многострадальную руку…
С Мирой тоже происходило что-то неладное, я чувствовал это по тону голоса, но жена моя, как и я сам, не любила откровенничать по телефону – только вновь пообещала приехать в начале июня…
И – как самое страшное завершение – взрыв на железной дороге, трагедия, унесшая жизни десятков людей. Я по-прежнему не могу думать о том, что было бы с Мирой, если бы не её поразительная интуиция. Не могу представить, как смогли бы мы с сыном пережить её гибель…

Было уже далеко за полночь, но Мира не казалась сонной. Она могла не спать очень долго, и только после сильного душевного или физического напряжения засыпала мгновенно и спала как убитая…
Я стелил на своем диване постель, а Мира стояла у окна и смотрела на меня так, словно спрашивала, кто мы теперь: старые друзья или всё-таки муж и жена, хотя ответ на этот вопрос по-прежнему зависел только от неё одной…
- Выключить свет?
Она молча кивнула. И никаких попыток сближения по-прежнему не предпринимала. Я хотел уйти в другую комнату, но Мира тихо сказала в темноте:
- Серёжа, не уходи. Давай просто полежим рядом, как тогда, у костра? Правда, звёздного неба здесь нет. Только  потолок…
- Звёздное небо всегда есть. Его не обязательно видеть, чтобы это знать. А потолок тоже нужен: он защищает от дождя...  Мира, скажи мне правду, что с тобой произошло, там, в Челябинске?
- Давно хочу это сделать. Только не знаю, с чего начать – с хорошего или с плохого?
- С чего легче, с того и начни.
- Начну с хорошего: наш «Паровозик» я покинула с лёгким сердцем. Там у нас появилась новая звёздочка, Ася Фавзетдинова: тёмненькая, тоненькая, с дивным голосом и абсолютным слухом.
- Вторая Мира Соловейчик?
- Если исключить тот факт, что она в два раза моложе меня!
- Это и есть плохое?
- Нет, конечно, что в этом плохого? О плохом сказать труднее всего…
- Тогда спой какую-нибудь старую песню.
- Серёжа, не смогу я больше об этом петь – невозможно…
- К тебе приезжал Олег? – внезапно догадался я.
- Он теперь живёт в Челябинске, с женой и двумя детьми.
- Всё так же служит в армии?
- Майор… Серёжа, мы с ним были вместе. Почти полгода…
Помолчав, она добавила:
- Я для тебя какой-то вечный источник боли. Если ты сейчас скажешь: собирай свои вещички и уходи, я уйду…
К этой боли я не был готов, но не была она страшнее той разлуки, которой удалось нам так счастливо избежать…
- Мира, ты хочешь, чтобы я сказал своему собственному сердцу: собирай вещички и уходи? Оно и так чуть было не разорвалось: утром, второго июня. А Дима, а Танюшка? Нет уж, сердце моё, оставайся и продолжай любить своего майора, если не можешь иначе. «Любовь от боли не отделить» - это ведь наша с тобой старая песня…
Почему-то вновь вспомнил я своих родителей. Они познакомились в первом классе, поженились на первом курсе политехнического института, повсюду были вместе: в школе, в институте, дома, на работе, в турпоходах своих бесконечных – при этом умудрились более чем за полвека не надоесть друг другу. Выпустили в мир из своего тёплого гнезда сначала меня, потом – брата и сестру. Теперь всё реже выходят они с рюкзаками на тропу, по которой  однажды  повел я свою будущую жену,  но  часто тихими вечерами  стоят рядом на балконе, смотрят на звёзды и рука отца ласково сжимает руку мамы…
Я думаю, это и есть истинное счастье, каким бы ни казалось оно скучным и пресным любителям бурных романов и постоянной смены партнёров: «обвиться хвостиками» в юности, а на закате жизни ощутить себя сиамскими близнецами, с единым на двоих  сердцем, исполненным бесконечной нежной благодарности друг другу за прожитые совместно годы. Благодарности, только возрастающей по мере угасания чисто физиологической любви…

Но я ещё не дожил до этого возраста – Мира вернулась раньше…
И сейчас, в мягком кружении притихшей темноты, память о сладкой прохладе родниковой нежности, которую вновь могла подарить мне моя единственная женщина, мучила меня, сорокалетнего, жаждой земной любви, неутолённой, и потому – жестокой. Задыхаясь в своих желаниях, словно в дыму и пламени того далёкого костра, я мог понять мою жену, мог её простить, но не мог прикоснуться к её руке: она все ещё любила Олега…

Мира сама взяла меня за руку, и в ответ на эту робкую ласку, мои пальцы сплелись с её тонкими, детскими пальцами…
Так часто мне снился по ночам её голос. И сейчас, отзываясь на мою невысказанную боль, он снова звучал, как светлое эхо далёкого счастья, но не таял бесследно в хрустальной глубине гаснущего сна:
- Серёжа, прости меня. Прости на всю жизнь… Девочка, которая его любила, умерла, навсегда осталась в сгоревшем вагоне...  Я люблю тебя, и даже мысленно теперь не вернусь в прошлое, потому что ненавижу ложь, предательство и смерть...
Она никогда не умела лгать…
Я обнял её, погружаясь в мягкую прохладу волос,  трепет влажных ресниц,  шёпот ласковых губ - в беззащитно  нежное чудо любимого тела, так неразрывно связанного с душой. И впервые в жизни,  без остатка и предела отдавая друг другу всё, спасённое от смертельного холода тепло, мы стали одной плотью  – теперь уже навсегда. Навечно…

Вместо эпилога

Любовь моя!
          Тоненький шрам на руке…
Живая роса на хрустальном цветке…
Я слышу твой голос...
           Но ласковый шмель
Навек улетает в далёкий апрель…

Любовь – не моя... 
           От незримой межи 
Путь  - к дому родному, где ждут нас,
          Где варятся
          В кастрюлях супы,
          Где супруги состарятся,
          Где, всё претерпев, завершается жизнь…

Но верь: не бессмысленно
          В поисках истины
          Вращается жизненный круговорот,
          И осень, одетая
          В свет златолиственный,
          Предвестницей счастья стоит у ворот…