Фукуок

ФУКУОК

Повесть в стихах и прозе

Александр Лукин

Москва—Фукуок—Москва

2020—2024




Вместо аннотации

Я улетал в никуда. Три года между Москвой и островом, где пальмы шумят громче, чем мысли в голове. Эта книга собиралась по частям — в очередях на посадку, на салфетках в пляжных барах, в те пять часов утра, когда кажется, что ты один на всей земле.

Здесь проза и стихи перемешаны, как кофе со льдом. Здесь нет выдуманных героев. Есть только попытка собрать себя заново — из осколков, из случайных встреч, из одного аэропортового «двадцать два сорок пять», прозвучавшего в тот самый момент, когда уже нечего было терять.

Для тех, кто когда-нибудь покупал билет в один конец. Не важно — на самолёт, на поезд или просто в новую жизнь.



Вместо эпиграфа

Это просто случилось. Как дождь в Москве. Как прибой на Фукуоке. Как она, сидевшая на песке с опущенными ресницами.



ПРЕДИСЛОВИЕ

Я начал писать это в Домодедово. Руки дрожали, кофе остыл, а за окном по мокрому асфальту ползли жёлтые машины с багажом. Тогда мне казалось — я пишу прощание. Оказалось — встречу.

Стихи приходят сразу, пока ещё больно и горячо. Проза — потом, когда остынешь и начинаешь понимать, что вообще произошло. Так и сложилась эта книга: между вспышками чувств и попытками их осмыслить. Между «до» и «после». Между Москвой и Фукуоком.

Это не совсем повесть. Это — как есть.



ГЛАВА ПЕРВАЯ
Рейс до Вавилона

Запах аэропорта не спутаешь ни с чем. Хлорка, дешёвый кофе, пластик кресел и сквозняк из открытых дверей. Где-то над головой женский голос объявил посадку, динамик хрипнул и заткнулся на полуслове.

Он стоял у стекла. За окном по лужам тарахтели жёлтые грузовички, таскали чемоданы. Дождь барабанил по крыше. Или по затылку? Снаружи не разберёшь.

В кармане пальто — смятый чек. Он продал машину неделю назад. Чек лежал в кармане как справка о смерти прошлой жизни.

Он дышал на стекло, водил пальцем, оставлял разводы. В отражении за его спиной люди: женщина с подушкой-подголовником в виде кренделя, мужик в костюме, тыкающий в планшет, и двое — слиплись в одно существо с двумя рюкзаками. Счастливые. Их счастье било в глаза, как свет витрины с хрусталём, — и хотелось этот хрусталь разбить.

— Пассажиров, следующих рейсом... — снова зашипел динамик и сдох.

Он вздохнул. Повернулся. Пошёл.

Подошвы чмокали по линолеуму — будто он каждый шаг отрывал от пола с мясом. В ушах гудело. Не самолёт — внутри гудело. Там, в черепе, что-то оборвалось, и теперь тяжесть, которую держал трос, рухнула вниз.



Двадцать два сорок пять... Стуардесса зовёт на посадку...
Сдать билет и остаться? Нельзя без весомых причин!
Бесполезно надежду за пазуху прятать, как взятку –
Мы расстались с тобой. Я отныне на свете один.

Дождь осенний стучит (на стаккато срываясь) по крыше
И, за сердце цепляя, бормочет: «Куда же ты? Стой!
На чужбине хандры шумный голос не станет чуть тише.
От себя не сбежишь – твоя тень будет вечно с тобой».

Прошлой нежности эхо разорвано хлопнувшей дверью,
Стал наш замок воздушный похож на разбитый Рейхстаг.
Жаль, детектор не «чует» осколков тоски в подреберье,
До черты невозврата дистанция – маленький шаг.

Неприкаянность давит и гирей ложится на плечи,
За излишек иллюзий оплачен предъявленный счёт.
Паспортистке в зелёной пилотке нет смысла перечить –
Для отказа на выезд зацепки она не найдёт.

Ну и к чёрту! Довольно! Вдвоём чересчур неуютно!
Нет и капли доверья словам «ты прости и поверь».
Трафик чувств незаметно использован весь (поминутно) –
На балансе души только боль безвозвратных потерь.

Кофе в чашке горчит, как приказ о досрочной отставке.
На губах от твоих поцелуев саднящий ожог,
И небесный крупье обнуляет безжалостно ставки,
Безответным оставив последних сомнений звонок.

Вновь ва-банк! На зеро! Ставлю всё (до последней монеты),
На ходу примеряя свободу от старых имён,
Забываю все песни, что были с тобой не допеты.
Двадцать два сорок пять... Назначения пункт – Вавилон.



Это не побег. Это — изгнание, которое сам себе подписал. Самолёт уносит в никуда. Зажигалка, которую отобрали на контроле, — последняя мелочь, которая ещё связывала с землёй. Теперь — ничего.

«Сдать билет и остаться?» Остаться — значит признать: эта боль под рёбрами — и есть ты. Твоя новая сущность. Улететь — сделать вид, что всё можно начать заново, просто сменив точку на карте.

Вавилон. Тогда я ещё не знал, что это не город. Это состояние, когда слова перестают что-то значить. Кроме одного. Которое не могу произнести вслух.



Как это было

Я писал это в зале вылета. Капучино остыл, строчки ложились на салфетку с логотипом аэропорта. Рядом парень пытался бренчать Цоя на гитаре — у него не хватало то ли струн, то ли слуха, то ли души. Я завидовал. У него хотя бы была гитара.

Паспортистка в зелёной пилотке взяла мой паспорт. Пролистала. Задержалась на странице с визами. Посмотрела на фотографию десятилетней давности — я там улыбался, как дурак, будто жизнь только начинается. Потом на меня. И мне показалось — она поняла.

Она таких, как я, видит по сотне за смену. Мужиков с пустыми глазами и билетами в один конец.

В самолёте я достал салфетку и начал шептать строчки. Стюардессы косились. Наверное, думали — террорист. А я просто капитулировал. Перед всем сразу.

Когда сказали «пристегните ремни», я понял: у меня ничего не осталось. Только эта салфетка с кривыми буквами.



ГЛАВА ВТОРАЯ
Побег из зимы

Фукуок встретил — ударил по лицу тёплым мокрым воздухом, как полотенцем. Запах — прелый, сладкий, с нотами рыбы и цветов. После десяти часов в кресле ныло всё, что может ныть. В висках всё ещё стучало московское «наконец-то».

Перед отъездом я оставил в квартире недопитый чай. Ключи от машины — в прихожей, нарочно. Чтобы было, к чему возвращаться мысленно. Записная книжка лежала раскрытой на странице с её номером. Я закрыл её. Даже не вырвал лист.

Такси петляло по тёмной дороге. В свете фар мелькали пальмы, лачуги, снова пальмы. В отеле пахло хлоркой и аромапалочками — пытались замаскировать сырость стен.

Он вышел на балкон.

Океан внизу дышал. Тяжело, с хрипом, как старый дед, которому не спится. Ритмично. И так всегда.

Он прижался лбом к стеклу. Слушал.

Где-то там, за десять тысяч километров, в его город приходила зима. Он представил сосульки на карнизе. Скрип снега под ногами. Запах кофе из автомата на углу — тот самый, кисловатый, с привкусом горелой надежды.

А здесь — пустота.

В груди — дыра. Он вдохнул — воздух прошёл насквозь, не задержавшись. Ни боли. Ни радости. Вообще ничего. Только гул в ушах, как от проводов высокого напряжения.

Утром пошёл на пляж. Песок оказался колючим. Ракушки впивались в пятки. Солнце било в глаза — выжигало остатки московской серости. Соль оседала на коже коркой.

Он шёл по кромке прибоя. Ветер нёс брызги и крики чаек — те орали, как ржавые петли.

И тут он увидел её.

Она сидела под пальмовым зонтом. Опущенные ресницы. И было в ней что-то такое, от чего внутри — там, где дыра, — что-то дрогнуло. Эхо ударилось о стены пустоты и зазвенело.



Десять с лишним часов перелёт... Я – совсем «никакой»...
На небесных колдобинах трясся воздушный извозчик.
Как уставшее сердце болит, ты почувствуй душой,
Ведь на свете она – самый лучший из всех переводчик.

По прогнозам в мой город под утро нагрянет зима.
Я сюда от морозов сбежал за остатками лета.
Все табу и запреты засунув в потёртый карман,
Жду от жизни своей изменения линий сюжета.

Не жалея ни капли, отдам всё былое за грош:
Все стихи, что писал не тебе; все бессонные ночи;
До конца своих дней буду сам на себя не похож –
Отказавшись от «если», «быть может» и многоточий.

Я до дна исчерпаю причины холодного «нет»,
Опломбирую память свинцовой пластиной навечно,
Лишь бы стать к тебе ближе ещё на один миллиметр,
На коленях твоих засыпая под вечер беспечно.

Дверью хлопнув, заботы ушли, не оставив следов,
Незаметными стали на серой бумаге чернила,
Затерялись средь хлама две сотни полночных стихов,
В пыльной папке архива с пометкой небрежною – «было».

В синеве твоих глаз, словно в омуте, я утонул,
И нисколько не жаль, что никто не заметил утраты,
Лишь ударилось эхо об стены, вспугнув тишину,
И распалось, как мелочь, на рифмы, слова и цитаты.

Ниоткуда нахлынул твой запах – нежнейший «Kenzo»,
И скользнул за окно неуверенным, смазанным жестом.
Бесконечных метаний по жизни закрылся сезон,
Для сомнений в душе не осталось свободного места.



Бегство — это не действие. Это состояние души. Можно улететь от московской вьюги, но внутреннюю зиму увозишь с собой в багаже. Первые дни на острове — жизнь в банке. Тропики только подчёркивают, как внутри пусто.

«Я приехал за летом» — наивно. Лето не там, где жара. Лето там, где тепло. А внутри был минус.

Она появилась — и это был не свет в конце тоннеля. Это был удар током. В пустоту — и пустота заискрила. Её взгляд оказался тем самым переводчиком, который переводит не слова, а душу. Из режима «выжить» в режим «жить».

Чувствовать снова. Даже если потом будет ещё больнее.



История строк

Тот флакон Kenzo я купил на рассвете. Шёл по пляжу, ни о чём не думая, и вдруг — знакомый запах. Обернулся. Между жаровней с кальмарами и горой ананасов стояла девушка с лотком духов. Улыбалась, поправляла золотые часики.

— Для особенных встреч! — сказала она уверенно, будто знала что-то, чего я не знал.

Я купил самый маленький флакон. И с тех пор этот запах стал для меня не парфюмом, а коктейлем — соль, жареное мясо, дым костра и что-то несбывшееся.

Стихи рождались по ночам. Когда океан замолкал, а в комнате смешивались запахи — Москвы, которая жила во мне, и этого дурацкого Kenzo с пляжного лотка.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Солнечный остров

Вечерело. Солнце сплющилось о горизонт и потекло по небу — густое, как мёд. Тени от пальм легли на песок — чёткие, будто вырезанные ножницами. Море накатывало лениво, языками, нехотя.

Они шли по воде. Её рука — в его руке. Тёплая. С тонкими трещинками на пальцах — от соли, от ветра, от жизни.

— Нравится? — она кивнула на закат.

Он кивнул. Слова не нужны были.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы солнце текло, как мёд? — она улыбнулась. Просто так.

— Нет, — он улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время. — Теперь вижу.

Где-то там, в той жизни, осталась зима. Он представил, как она злится, скрежещет зубами, пытается дотянуться сюда, до этого песка, до этого заката. Не выйдет.

Здесь — только прибой и тишина.

Он смотрел на её профиль. Она здесь? Настоящая? Или мираж, который рассыплется, если подойти ближе?

Она повернулась. В её глазах, тёмных от наступающей ночи, он увидел себя. Не того, замёрзшего и чужого. Другого. Того, кто мог улыбаться.

Она шепнула что-то, коснувшись губами его виска. Без слов. На языке, который старше любого языка. Понятном прибою, ветру, их двоим.

Он поднял голову. До первой звезды можно дотянуться рукой. Надо только подпрыгнуть.

Он сжал её пальцы крепче.



Здесь под вечер на острове тени не прячутся в угол,
Море держит прибой, как щенка на тугом поводке.
Где-то там далеко (в прошлой жизни) беснуется вьюга.
Никуда не спешу... Ты ладонь мою сжала в руке.

Синий полог небес постепенно окрасился красным,
И всё громче неоновых улиц отрывистый шум.
Глянец дня потускнел, постепенно утратив контрастность,
Как свинцовые краски афиш Делессеровских тумб.

Я приехал к тебе от забот городских отрешиться,
Позабыть непрерывно звучащий мотив Ностальжи,
И поверить – любовь в нашу дверь невзначай постучится,
Как в купе опоздавший на тысячу лет пассажир.

Подбираю слова, но – беда: мой английский хромает.
То, что вслух не сказал – прочитаешь в усталых глазах.
Твой смущённый ответ по дрожанью ресниц угадаю.
«I love you» – одинаково нежно на всех языках.

До звезды дотянуться легко! Не сорваться сложнее –
Часто жизнь – это шаг на холодный и скользкий карниз.
За поводья надежды держусь мёртвой хваткой жокея,
На небесной таможне – бардак: все проходят без виз.

Отчего, не пойму, мы так долго друг друга искали?
Каждый день одиночества – миг, где в числителе – «ноль»!
Нас не те «зажигали», и мы до конца не сгорали.
Вместо рая пути приводили в печали юдоль.

Ты шепнула: «Люблю», повтори! Я хочу это слышать!
Для озябшей души этих слов не найдётся важней!
Мы счастливый финал нашей повести вместе допишем
На песке островка, где под вечер не встретишь теней.



Любовь не в дверь стучится. Она заходит тихо, как пассажир в купе, когда поезд уже тронулся. Ты сидишь, смотришь в окно, смирился с дорогой. А он входит, стряхивает капли с пальто, садится напротив — и ты уже знаешь: всё будет иначе.

Этот вечер был таким прибытием. Никаких признаний. Только шум прибоя и её голос. «Почему мы так долго искали друг друга?» Может, каждый день одиночества был нужен, чтобы эта встреча случилась. Не случайно. А потому что иначе нельзя.

Когда она просила повторить «люблю», это было против всех зим. Чтобы не замёрзнуть потом. Они писали свой финал на песке — и знали, что прилив смоет буквы. Но не смысл. Потому что финал — не в словах. Он в этом моменте. Который будет длиться вечно.



Заметки на полях

Я писал это на пляже, когда солнце уходило в океан. Листья пальм падали на блокнот. Один лист упал прямо на строчку про звёзды — будто природа решила подписаться под моими стихами.

В конце пляжа стоит чугунная тумба. Ржавая, старая. Местный рассказывал: из Парижа привезли, ещё при колонизаторах. Сто лет назад. Тумба помнит запах французских духов, а теперь нюхает рыбу и жареные бананы. Молчит.

А строчка про небесную таможню пришла, когда я смотрел на волны. Они накатывали и оставляли на песке узоры — как штампы в паспорте. Я засмеялся. Точно. Мы все проходим эту таможню — без очередей, без проверок. Просто потому, что любим.



ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Пятьсот сорок девять минут

В самолёте воздух другой. Плоский, безвкусный. Как пережёванное время. Два кресла рядом, между ними столик, на столике стаканы — пристёгнутые, на всякий случай.

За окном Фукуок таял в дымке. Как акварельный рисунок, на который случайно попала вода.

Он смотрел на её пальцы. Вцепились в подлокотник. Через десять часов эти пальцы впервые коснутся снега. Она удивится, как он быстро тает в ладошках.

Она уснула, положив голову ему на плечо. В темноте салона её ресницы отбрасывали на щёки крошечные тени. Он слушал, как она дышит. И гудит двигатель.

Впервые в жизни этот гул не про бегство.



В бизнес-класс до Москвы два билета (один у окна),
Только рядом места! Мне надежда покроет расходы.
Одиночества чашу с любимой испили до дна,
Даже миг не вдвоём – равносилен разлуке на годы!

Через десять часов ты впервые потрогаешь снег,
Удивишься тому, как он быстро в ладошках растает.
День пытаясь догнать, самолёт начинает разбег,
И наш Солнечный остров внизу, в облаках исчезает.

Из июньской жары в декабря леденящий мороз,
Но иначе продолжить романа сюжет невозможно.
Мы давно не подростки и вышли из возраста грёз,
Нам забыть две прекрасных недели – немыслимо сложно.

Разговор наш продлится пятьсот сорок девять минут
(Весь полёт до посадки), и это неслыханно мало.
Мы так долго молчали, не зная, что нас где-то ждут,
Но вставали, упав, и у судеб ломали лекала.

Только ты, только я... Мы с тобою – навечно вдвоём,
Что нас в будущем ждёт – ни один прорицатель не знает:
Проутюжит ли жизнь, как асфальт семитонным катком;
Иль отдаст, не торгуясь, ключи от библейского рая?

Никогда ни в кого не влюбляться – нарушен запрет
(Я сбежал от судьбы, так мурашки сбегают по шее),
В лотерее небес мне достался счастливый билет –
Стал навечно твоим, но поверь, что о том не жалею.

Ждёт душа, выбирая признанья заветный момент.
Испарились сомненья, что счастье держу на ладони,
И на слове «люблю» без раздумий поставлю акцент,
И свой выбор менять в этой жизни отныне не склонен.

P.s.

Я о нас расскажу. И, возможно, редактор не будет
Исправлять у романа сюжет, засучив рукава.
Нужно просто поверить, что в жизни есть место для чуда,
И что чудо бывает не только в канун Рождества...



Счастье — это когда время меняет плотность. Пятьсот сорок девять минут, которые на земле были бы просто цифрой, в небе растянулись в вечность. Целиком нашу.

«Никогда ни в кого не влюбляться» — это я сам себе придумал. После всего, что было. Но настоящий запрет был в другом: в страхе снова попробовать быть счастливым.

От судьбы не убежишь. Но можно найти в её плане потайную дверь, о которой архитектор забыл. Наша встреча — такая дверь.

Мы теперь по-другому друг к другу. Без боли. Тихо просто и надёжно.

Чудо — это когда встречаешь того, с кем можно просто молчать. И не надо ничего объяснять. После этого слушать тишину в одиночку уже невозможно.



Из рабочих тетрадей

Про бизнес-класс я, конечно, приврал. Летели мы экономом. Ряд двадцать первый. Но в стихах же нельзя написать «ряд двадцать первый, места A и B»? Нельзя. Вот я и приукрасил немного.

Писал на откидном столике. Трясло. Строчка «через десять часов ты впервые потрогаешь снег» пришла, когда стюардесса спросила:

— Курица или паста?

Улыбнулась уставшей улыбкой человека, который сотни раз предлагал этот выбор сотням таких же, как мы.

Я выбрал пасту. Она пахла ничем. Как всё на высоте десять километров.

Пассажиры спали. Кто-то храпел. Кто-то смотрел фильм на потресканном экране. Я считал минуты.

В груди была дыра. Я вдохнул — воздух прошёл навылет. Пустота. Только гул.

Потом я перечитывал написанное и заметил: на салфетке пятно от пролитого кофе. Расползлось точно по контуру слова «Вавилон». Будто сама случайность ставила кляксу на том, что я пытался вычеркнуть из жизни.

Постскриптум дописывал в Москве. Стоял у окна, смотрел на метель. Снежинки падали на подоконник и таяли. Тук. Тук. Тук. Как точки в конце.

А бизнес-класс так и остался враньём. Поэтическим. Как и положено в стихах о любви — факты уступают место тому, что важнее.



ПОСЛЕСЛОВИЕ

Книга закончилась. Но истории, рассказанные в ней, — нет. Они продолжаются в том, кто её прочёл.

Это могло случиться где угодно. Не обязательно на Фукуоке. Дело не в географии. Дело в том, что происходит с человеком, когда ему больше нечего терять.

Была ли она на самом деле? Та, с опущенными ресницами? Или я придумал её, потому что так было надо — моей пустоте, моей тоске, моему одиночеству? Прилетела ли она в Москву или осталась там, на острове, частью того лета, которое нельзя увезти с собой?

Я не знаю.

Знаю другое: в момент встречи — реальной или нет — внутри что-то сдвинулось. Как будто нашёл в кармане чужого пальто письмо, адресованное другому, но прочитал — и понял: это мне.

Тот, кто улетал с разбитым сердцем, и тот, кто вернулся, — разные люди. Между ними — несколько тысяч строк. Попытка перевести боль в слова, а слова — в смысл.

Я вспомнил тот аэропорт. Запах хлорки. Хриплый динамик. Чек в кармане — расписка о продаже прошлого. Тогда казалось — теряю всё. Теперь понимаю: находил.

Если вы когда-нибудь слышали внутри себя это «двадцать два сорок пять», если чувствовали себя чужим в собственной жизни, если брали билет в один конец, лишь бы куда-нибудь уехать, — вы поймёте.

Неважно, где вас застал ваш рейс. Важно, что у него есть цель.



P. S.

Четыре года я писал эту книгу. В аэропортах, где время застывает. В пляжных барах, где лёд тает быстрее, чем успеваешь сказать «прощай». На салфетках, на билетах, на полях чужих книг, украденных из отельных библиотек.

Она не спасёт мир. Я знаю.

Но она спасла меня. От того самого отчаяния, которое приходит в пять утра, когда кажется — всё, поезда ушли, ты один на перроне с остывшим кофе, и никто не придёт.

Может, кто-то, как я, будет сидеть в пять утра с остывшим кофе. Откроет эту книгу. Увидит себя. И поймёт: ничего, бывает. Я тоже думал, что всё. А потом нашёл в кармане ракушку — и как-то пошло дальше. У других тоже пойдёт.



Он закрыл блокнот.

За окном снежинки ложились на подоконник — одна за другой, ставили точки.

Он провёл пальцем по стеклу. Снег таял под подушечкой, оставлял мокрый след.

Где-то там, на другой стороне земли, сейчас цветёт плюмерия. Волны шепчут что-то на своём языке — без слов, без перевода. Вкус кокосовой воды. Соль на коже. Шелест пальм. Песок, нагретый за день, под босыми ногами.

Но здесь — Москва. Зима.

Которая наконец-то отступает.

Впервые за много лет ему не хочется никуда бежать.



Александр Лукин
Москва—Фукуок—Москва
2020—2024



СОДЕРЖАНИЕ

Вместо аннотации ...................................... 3
Вместо эпиграфа ....................................... 4
Предисловие ........................................... 5

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Рейс до Вавилона ...................................... 7
Как это было .......................................... 15

ГЛАВА ВТОРАЯ
Побег из зимы ......................................... 17
История строк ......................................... 25

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Солнечный остров ...................................... 27
Заметки на полях ...................................... 35

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Пятьсот сорок девять минут ............................ 37
Из рабочих тетрадей ................................... 45

Послесловие ........................................... 47
P. S. .................................................. 49



Книга собиралась по частям — в очередях на посадку, на салфетках в пляжных барах, в те пять утра, когда кажется, что ты один на всей земле. Проза и стихи здесь перемешаны, как кофе со льдом.

Полная версия повести доступна в печатном издании и включает дополнительные материалы, фотографии и ранее не публиковавшиеся стихотворения.