Касабланка-Москва повесть

                КАСАБЛАНКА — МОСКВА

                Повесть в стихах и прозе



                Александр Лукин
                2016—2025


АННОТАЦИЯ

«Касабланка — Москва» — произведение, исследующее природу памяти и любви через соединение трёх форм высказывания: документальной прозы («Хроника»), поэтического осмысления («Versus») и лирического комментария («Невошедшее в стихи»).

Стихотворная часть организована пятистопным анапестом, шестью строфами, перекрёстной рифмовкой. Этот ритмический каркас создаёт эффект настойчивого движения — метрический эквивалент необратимого потока времени и чувства. Лексический сплав высокой поэзии с современными реалиями и богатый культурный контекст образуют пространство, где географические координаты становятся метафорами душевных состояний.

Формальная строгость отражает главные темы: диалог между объективным и субъективным, преодоление границ — как географических, так и эмоциональных, и память как творческий акт. Архитектура текста становится метафорой архитектуры чувства.


ПРЕДИСЛОВИЕ: ОДНА ИСТОРИЯ, ДВЕ ПРАВДЫ

Всё началось с находки в старом портовом отеле Касабланки. Весной 2015 года, разбирая архив после кончины владельца, я наткнулся на деревянный ящик с инициалами «R.B.». Под крышкой оказались потрёпанные тетради, пожелтевшие авиабилеты, засушенная берберская роза и бронзовый пенни Эдуарда VIII.

Тетради хранили два параллельных текста: стихи, обращённые к некой Инес, и суховатые хроники тех же событий — будто написанные посторонним наблюдателем. Сначала мне казалось, это лишь литературный приём. Но чем дольше я вчитывался, тем яснее понимал: передо мной не вымысел, а зашифрованная исповедь.

Стихи вылились болью, надеждой и отчаянием, тогда как хроники фиксировали реальность с почти протокольной точностью. Эта двойственность и породила формат «КАСАБЛАНКА — МОСКВА»: VERSUS и ХРОНИКА стали не просто разными способами рассказа, а двумя измерениями одной трагедии.

Перед вами — попытка собрать пазл чужой судьбы, не претендуя на окончательную истину. Как писал Поль Боулз, «прошлое — это чужая страна, в которую нет возврата». Мы можем лишь стоять на её границе, вслушиваясь в эхо.

Эта почти невыдуманная история могла произойти с кем угодно и где угодно...

От меня до тебя – танец бешеной русской метели.
От тебя до меня – заунывная песня песка,
Но во имя любви на изломы идут параллели,
Подчиняя пространство, к тебе протянулась рука.

(Tichiro Tojmi)

ГЛАВА 1
БЕРБЕРСКАЯ РОЗА И ПЕННИ БЕЗ КОРОНЫ

ХРОНИКА

Июнь в Касабланке всегда пахнет особым образом — раскалённым асфальтом, йодистой свежестью океана и сладковатым дымком от жаровен с сардинами. В тот день зной висел над портом плотной пеленой, заставляя марево плясать над причалами. Даже вездесущие чайки примолкли, укрывшись под карнизами старых французских складов.

Таверну «du Port de P;che» я знал давно. Неприметное место с потёртой синей дверью, куда заходили в основном портовые рабочие и затерянные путешественники. Запах здесь стоял неизменный — крепкий кофе, вяленая рыба и влажное дерево. Я занял свой обычный столик в глубине, где кирпичная стена хранила прохладу ночи.

Он появился около трёх. Вошёл неслышно, озираясь словно впервые. Пальто в такую жару выглядело неуместно, но на нём сидело как влитое. Мужчина средних лет с усталыми глазами. Выбрав столик у окна, он достал из кармана монету и принялся перекатывать её между пальцев. Бронзовый пенни ловил блики, вспыхивая тусклым золотом.

Я узнал этот профиль — Эдуард VIII. Король-отступник. Символично, подумалось мне. Человек с монетой в руках выглядел так, будто и сам от чего-то отрёкся.

Дверь скрипнула снова. В луче слепящего солнца возникла женская фигура. Она смахнула с плеч невидимую пыль, окинула зал внимательным взглядом и направилась к его столику.

VERSUS

«В садах Марракеша я видел, как берберская роза прорастает сквозь трещины в глиняных стенах — точь-в-точь как надежда сквозь трещины в сердце»
— Поль Боулз, «Под покровом небес»*

Тридцать девять и пять... От жары расплавляются тени,
Но про дождь на берберском Создатель не слышит молитв,
И за каплю воды мне не жалко последнего пенни,**
На котором король, не носивший короны, грустит.

В припортовой таверне прохлада струится волною,
Незнакомка напротив задумчиво смотрит в окно.
Я за взгляд этой женщины сдам без сражения Трою,
И к ногам уроню, словно шаль, «Золотое руно».

Мы сюда забрели, от палящего солнца укрыться,
На бумажной салфетке покоя эскиз набросать.
Но, прочтя взгляд чужой, словно книгу, раскрыться,
Отступить от табу и сломать недомолвок печать.

Разговор по душам — немоты расшнурует застёжки,
В диалоге прямом обойдёмся без пафосных фраз.
Мы устали от фальши в красивой и яркой обложке,
Чтоб почувствовать боль, хватит пары участливых глаз.

Старый мир — словно бритвой — отрезан закрывшейся дверью,
Беспризорное счастье щенком проскользнуло в пролог.
Две совпали дороги, и два одиночества верят,
Этой встречей зачёркнут былой бесприютности срок.

Мы друг друга нашли, и любые сомненья излишни,
Исчезает боязнь перемен, как туман над рекой.
Хоть мольбы на берберском и русском не слышит Всевышний,
На конце этих строк жгучий зной разразится грозой.

ЗА ТЕКСТОМ

*«Под покровом небес» — роман американского писателя Пола Боулза. Опубликован в 1949 году. Бернард Бертолучи снял по роману в 1990 году одноименный фильм (прим. автора)

**11 декабря 1936 после 325-дневного правления Эдуард VIII стал первым Виндзорским монархом (некоронованным), отрекшимся от трона ради жизни с любимой женщиной (Уоллис Симпсон). За период его правления была отчеканена очень небольшая партия пробных монет с его профилем без короны. В настоящее время бронзовое пенни с изображением Эдуарда VIII — это нумизматическое сокровище (прим. автора)

(Casablanca, Restaurant du Port de Peche)

ЗАПАХИ ПАМЯТИ

12 июня

Перечитываю сегодняшние строчки и понимаю — ритм не может передать, как менялось освещение в таверне, когда она вошла. Солнце, отражаясь от белой стены соседнего здания, вдруг залило зал мягким рассеянным светом. Бармен Ахмед, обычно невозмутимый, наливая им вино, улыбнулся едва заметно — будто стал свидетелем чего-то давно ожидаемого.

Его пальцы замедлили движение, затем замерли, прикрыв бронзовый кружок. Жест капитуляции, тихой и добровольной.

Цвет её платья — не просто индиго. Тот особый оттенок, который получается, когда краска выцветает на марокканском солнце. Как будто сам свет вплелся в ткань.

Их разговор почти не был слышен за шумом вентилятора. Но я видел, как менялись их лица — очертания смягчались, глаза начинали смеяться раньше губ. Они говорили о чём-то простом — о книгах, кажется, или о путешествиях. Но в этих обыденных словах рождалось что-то новое — общий язык, понятный только двоим.

Когда они уходили, он оставил монету на столе. Не забыл — именно оставил. Бросил последний взгляд на бронзовый профиль и отвернулся. Символичный жест — будто освободился от тяжёлой ноши.

А через час, когда я собирался уходить, бармен протянул мне ту самую монету. «Они забыли», — сказал он. Но мы оба знали — не забыли. Я взял пенни — он был тёплым, будто впитал в себя всё случившееся здесь. Теперь он лежит у меня на столе, напоминая о том, что иногда самые важные встречи происходят случайно. А самые значительные отречения совершаются без лишних слов.

ГЛАВА 2
ТРИ ДНЯ И ТРИ НОЧИ

ХРОНИКА

На третий день их встречи в порту появилась яхта. Не та яркая, пафосная, что обычно показывают туристам, а настоящая рабочая лошадка — сорокафутовый «Альбатрос» с потёртыми бортами и намётанным видом. Она встала на якорь вдали от основных причалов, у старого волнолома, где вода цвета нефти плескалась о бетонные глыбы.

Я видел, как они подходили к причалу на рассвете, когда первые рыбаки только начинали разгружать свой ночной улов. Она — в лёгком парео поверх купальника, он — с двумя потрёпанными рюкзаками. Они говорили мало, но между ними возникла та лёгкость, что появляется только у людей, принявших важное решение.

Шкипер, коренастый марокканец с лицом, прожжённым солнцем и ветром, ждал их у трапа. Короткий кивок — и они на борту. Подняли якорь почти беззвучно, будто боялись спугнуть утро. Когда «Альбатрос» стал медленно выходить из гавани, она обернулась и посмотрела на исчезающий берег. В её глазах читалось не сожаление, а скорее удивление — как будто она впервые видела, как выглядит свобода со стороны.

Я остался на причале, провожая их взглядом, пока яхта не превратилась в точку на фоне восходящего солнца. В кармане у меня лежал тот самый пенни — тёплый, как обещание.

VERSUS

«Three days at sea change a man; he's no longer who set sail.
Три дня в море — и ты уже не тот, кто отплыл.»
— по мотивам Джозефа Конрада, «Теневая черта»*

Встал на якорь «Летучий Голландец» в порту Касабланки.
Этот рейс зафрахтован для двух пассажиров вчера.
И как только над бухтой умолкнут десятые склянки —**
Нам на поиски рая надежда вручит ордера.

Тёмно-синие воды форштевень уверенно режет,
Тает ночь, и заря горизонт поджигает во мгле.
Мы вдвоём на борту, и вокруг — океана безбрежность,
Где от двух одиночеств волною стирается след.

Расплавляется нежность в груди обжигающим воском.
На губах поцелуи твои оставляют ожог.
Недоверья былого становится тоньше полоска —
Это души скрепляет любви неразрывный стежок.

Ты – моя до последнего вдоха, предсмертного хрипа!
Шквал эмоций пронзает, как сотня испанских рапир,
И внутри не смолкает оркестр чародейственных скрипок,
И звучание громче Уильяма Кидда мортир.***

Мне про трепетность чувств рассказать невозможно стихами!
Будет каждое слово — негромким, неточным, пустым!
Я на дне твоих глаз… Сердце сжато, как лист оригами,
И не кровь разрывает аорту — бурлящий Гольфстрим.

Наше счастье, как парус, пропитано солью морскою,
Не потребует море всю соль у причала вернуть.
Одиночества курс изменю и неслышно открою
Дверь в непрожитый день, чтоб пройти не законченный путь.

ЗА ТЕКСТОМ

*Joseph Conrad, "The Shadow-Line", 1917 (Chapter 5) — роман о переходе через символическую черту взросления. Конрад писал: «Море стало испытанием, которое отделяло юность от зрелости» (прим. автора)

**Во времена парусного флота склянки отбивали каждые 30 минут. Максимальное число ударов — 8 склянок. «Десятые склянки» не существуют в реальной практике. По морским поверьям десятые склянки — час, которого нет на часах — время когда «Летучий Голландец» принимает новый экипаж (прим. автора)

***Капитан Уильям Кидд (1645–1701) — легендарная фигура эпохи Золотого века пиратства (конец XVII века), чья история балансирует между мифом и трагедией. Его имя стало синонимом романтизированного пиратства. Он был шотландским моряком и капером. Повешен в Лондоне в 1701 году. Верёвка порвалась дважды, что сочли «знаком дьявола». Перед смертью заявил: «Меня погубили ложные клятвы». Уильям Кидд вдохновил Р. Л. Стивенсона на образ Флинта в «Острове сокровищ». «Мортиры Уильяма Кидда» — символ неконтролируемой силы любви, которая, как пушка пирата, «взрывает» рациональность. Источник: см. книги R. Zacks «The Pirate Hunter» (2002) и D. Cordingly «Under the Black Flag» (1995) (прим. автора)

(Casablanca - Agadir)

МОРСКАЯ ПРОЗА

15 июня

Стихи уловили романтику отплытия, но не смогли передать прозу моря. Яхта называлась не поэтично — просто «Альбатрос», и на её корпусе виднелись следы давней штормовой встречи где-то в Бискайском заливе.

Перед отходом шкипер Мустафа — человек немногословный, прошедший путь от юнги до капитана — осмотрел их внимательно, оценивающе. Не их вещи, а их самих. Потом кивнул: «Трое суток до Агадира, если ветер позволит». Это «если» висело в воздухе напоминанием, что океан никому ничего не должен.

Её пальцы уверенно работали со снастями, хотя вчера она была городской жительницей. Он стоял у штурвала с таким видом, будто делал это всю жизнь, хотя ещё вчера его мир ограничивался офисом с кондиционером.

В открытом море связь прервалась. Последнее, что я успел разглядеть в бинокль — они сидели на корме, плечом к плечу, и смотрели на кильватерный след. Две фигуры на фоне бескрайней синевы, ставшие вдруг частью одного пейзажа.

Говорят, три дня в море меняют человека. Возможно, эти трое суток станут для них тем самым «часом, которого нет» — временем между прошлым и будущим, где рождается новая версия себя. Яхта скрылась за горизонтом, оставив за собой лишь ровную дорожку, что ветер уже начинал сглаживать.

ГЛАВА 3
В АРАВИЙСКИХ ПЕСКАХ...

ХРОНИКА

Агадир встретил их зноем, пахнущим сушёной рыбой и горячим песком. Яхта «Альбатрос» тихо подошла к обшарпанному молу в старой гавани, где волны лениво лизали бетон, покрытый ракушками. На причале их ждал седой бербер в синем джеллабе. Его лицо, испещрённое морщинами, напоминало карту пустыни.

«Самум прошёл неделю назад, — сказал он, пристально глядя на них. — Песок всё ещё помнит смерть». Он говорил тихо, но каждое слово падало весом, как камень. Его взгляд скользнул по их сплетённым рукам, и в уголках глаз появилась неуловимая усмешка. «Безумцы и влюблённые — единственные, кто ищет дорогу в Эрг-Шебби в такую жару».

Они молча слушали, стоя под палящим солнцем. Она прикрыла глаза, представляя, наверное, те самые барханы, что начинались всего в двух днях пути. Он крепче сжал её руку, и в этом жесте было больше решимости, чем в любых словах.

Старик покачал головой, но протянул ключи от старого «лендровера». «Машина довезёт до края пустыни. Дальше — только песок и Аллах». Он взял дирхамы, не считая, и удалился, его синий джеллаб растворился в мареве.

Они сели в машину, и рёв двигателя нарушил полуденную тишину. Запылённый джип рванул с места, оставляя за собой шлейф песка. Я остался на причале, глядя, как они исчезают в зыбком мареве, увозя с собой ту безумную надежду, что рождается только в сердцах тех, кто решил бросить вызов самой пустыне.

VERSUS

«В песках времени стираются даже следы богов,
но любовь оставляет вечные оазисы»
— Поль Клодель, «Познание Востока»*

Трое суток прошли, даже час не добавила вечность.
Перед нами лежит полуветхий обшарпанный мол.
Старый бербер негромко сказал по секрету при встрече:
«Смерть лютует в местах, где самум Аравийский**прошёл!

Избегайте пустынь! Безрассудства «плывун»*** не прощает –
Поджидают опасность и гибель на каждом шагу,
А тропинка в Эдем за бархан, как змея уползает,
И за сотню дирхам провожатых найти не смогу».

«Красный ветер»**** взлетел, изменяя пустынный рисунок,
И встают миражами пропавшие с карт города.
Караваны надежд мы с тобой поведём через дюны,
В край, куда не дойдут, бесшабашно дымя, поезда.

Нам пропажи «бессмертных» Камбиза***** известна разгадка,
Но вперёд нас мечта и удача по звёздам ведут.
Мы идём, чтоб исчезла бессонных ночей лихорадка,
И дороги любви превратились в единый маршрут.

Мы построим навечно красивый оранжевый замок,
Будет он возведён по песчинке всем догмам назло.
Даже дюнный песчаник превысит по плотности мрамор,
Если пламенем чувств тот песок невзначай обожгло.

Мы с тобой на двоих эту тёплую осень разделим,
И сведём без остатка сомненья и беды на «нет».
Ошибался Евклид – пересечься смогли параллели,
И любовь в наших душах избрала счастливый сюжет.

ЗА ТЕКСТОМ

*Поль Клодель (Paul Claudel, 1868–1955) — французский поэт и дипломат. Цитата из сборника «Познание Востока». В оригинале: «Les sables du temps effacent les traces des dieux, mais l’amour creuse des oasis eternelles». Строки написаны под впечатлением от службы Клоделя в Китае, где пустыня стала для него метафорой бренности бытия и аллегорий памяти о любви (прим. автора)

**Самум (от араб. — «ядовитый ветер») — знойный, ураганный ветер в пустынях Аравии и Северной Африки. По поверьям бедуинов, его дыхание сжигает всё живое, а путники, застигнутые самумом, могут исчезнуть без следа. В древних текстах его называли «дыханием пустынного джинна» или «проклятием Камбиза» (прим. автора)

***«Плывун» — в пустыне так называют зыбучие пески, затягивающие путников. У кочевников Сахары существует поверье: «Плывун не прощает ошибок — он помнит всех, кто исчез в его глубинах». (По: бедуинские сказания оазиса Сива; «Книга песков» Мухаммада аль-Идриси, XII в.) (прим. автора)

****«Красный ветер» — в пустынных легендах предвестник роковых перемен. У кочевников Сахары он известен как «ирифи» — песчаная буря, окрашивающая небо в кровавые тона перед гибелью караванов. В арабских хрониках XIV века упоминается: «Когда дует алый самум — ангелы записывают имена тех, кого заберёт пустыня». (По: Ибн Баттута, «Путешествия»; бедуинские предания региона Мерзуга) (прим. автора)

*****В 525 г. до н. э. 50-тысячное войско «бессмертных» (элитных гвардейцев) персидского царя Камбиза II бесследно исчезло в Сахаре во время песчаной бури (Геродот, "История", III, 26). Их гибель в пустыне стала символом тщеты власти перед лицом стихии (прим. автора)

(Merzouga)

ПЕСЧАНАЯ ТИШИНА

18 июня

Стихи говорят о ветре и песке, но не передают ту оглушающую тишину, что наступает после захода солнца, когда песок остывает и кажется, будто весь мир замер в ожидании.

Я видел, как они уезжали. Она накинула на голову лёгкий шарф, защищаясь от солнца, и этот жест был так естественен, будто она всегда носила его. Он положил руку на её плечо — не для поддержки, а как знак: «мы вместе в этом безумии».

Старый бербер, проводив их взглядом, подошёл ко мне. «Они либо найдут то, что ищут, либо пустыня заберёт их», — сказал он на ломаном французском. Потом добавил, глядя куда-то вдаль: «Любовь — единственный компас, что работает в песках. Но стрелка его указывает не на север, а на сердце».

Она, городская жительница, сняла туфли и ступила босыми ногами на раскалённый песок. А он смотрел на неё с таким обожанием, будто видел не женщину, а самое чудо.

Их «лендровер» скрылся за первыми дюнами, оставив за собой лишь следы, которые ветер начал сглаживать уже через час. Говорят, в пустыне время течёт иначе. Возможно, для них эти несколько дней станут вечностью — той, что измеряется не часами, а биением двух сердец, бьющихся в унисон под бескрайним африканским небом.

ГЛАВА 4
ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ...

ХРОНИКА

Марракеш встретил их гулом ночного города, смешанным с ароматом жасмина и древесного угля. Они сняли комнату в риаде в старом квартале, за высокими стенами, скрывающими от посторонних глаз внутренний дворик с фонтанчиком. Но прохлада фонтана не могла погасить тот внутренний холод, что поселился между ними.

Я видел их в тот вечер в маленьком кафе на площади Джемаа-эль-Фна. Они сидели за столиком в тени, но даже тень не скрывала напряжения в их позах. Он перебирал ключи, она смотрела куда-то мимо него, в сторону заклинателей змей и рассказчиков, чьи голоса сливались в единый шумный хор.

Когда они вернулись в риад, луна уже висела над городом, окрашивая белые стены в серебристый цвет. Они молча сидели на диване, и между ними лежало невысказанное, тяжёлое, как те самые тени, о которых писал Лорка.

Потом он взял её руку и положил её себе на грудь, точно на то место, где под рубашкой скрывался старый шрам. И в этом жесте была вся боль мира.

VERSUS

«Последняя ночь — это когда тени становятся тяжелее тел»
— Федерико Гарсиа Лорка, «Из неопубликованных записей»*

В сотый раз мы прочли наш роман «от корки до корки»,
Понимать научились желанья и мысли без фраз,
Но споткнулись о быт, и по Фрейду пошли оговорки,
Холод первых сомнений затронул и выстудил нас.

Хватит ссор бессловесных, на воске пчелином гаданий!
Поздно звать на подмогу тщеты «королевскую рать».**
Слишком много разбитых зеркал и пустых ожиданий —
Слишком мало тепла, чтобы холод из сердца прогнать.

Ты пойми: форс-мажор — не хочу, но обязан уехать,
Не сбежать от полночных звонков и дневных телеграмм.
Очень скоро вернусь (и полшага не сделает эхо),
И на сотни вопросов ответы прочтёшь по глазам.

Я боюсь твоих слёз, и виски разрывает от боли,
Вся вселенная сжата до взмаха любимых ресниц.
На фрегате мечты, что в лагуне стоит на приколе,
Пьяный сторож засовы открыл на темницах жар-птиц.

В подреберье, где шрам, застарелая боль шевельнулась,
Сотворили тебя из моей половины ребра.
И как только рубца ты случайно ладонью коснулась,
Я припомнил Эдем — словно это всё было вчера.

Не гони, дай уснуть у тебя на плече безмятежно,
Отогреть онемевшее сердце твоей теплотой.
Это наша последняя ночь и последняя нежность,
И безумно хочу — твою душу наполнить собой.

ЗА ТЕКСТОМ

*Федерико Гарсиа Лорка написал эти строки за год до гибели. Это — метафора отношений на грани разрыва, аллюзия на невозвратность момента, когда эмоциональная тяжесть превосходит физическую реальность. Цитата из неопубликованных записей (1935), хранящихся в Архиве Лорки в Гранаде (Fundaci;n Federico Garcia Lorca) (прим. автора)

**«Королевская рать» — аллюзия на английскую идиому "All the King's horses and all the King's men" из стихотворения о Шалтае-Болтае в главе VI "Алисы в Зазеркалье" Льюиса Кэрролла (1871) (прим. автора)

(Marrakesh)

НОЧНАЯ ИСПОВЕДЬ

22 июня

Стихи говорят о боли, но не передают ту странную тишину, что воцарилась в их комнате. Тишину, нарушаемую лишь плеском воды в фонтане и далёкими криками муэдзина.

Я видел, как она коснулась его шрама. Не случайно — целенаправленно, будто искала подтверждение чему-то. И он вздрогнул, но не от боли, а от того, что эта боль вдруг стала общей.

Не вошло в стихи, как он потом встал и подошёл к окну, глядя на огни ночного города. И как она смотрела на его спину, и в её глазах была не злость, а понимание. Понимание того, что иногда любовь — это не страсть, а тихая жертва.

Они не спали всю ночь. Сидели в темноте, прижавшись друг к другу, словно пытаясь вобрать в себя тепло, которого так не хватало последние дни. И когда первые лучи солнца упали на стены риада, он обнял её, и в этом объятии было столько тоски и нежности, что стало ясно — это действительно последняя ночь. Последняя ночь перед разлукой, которая, возможно, станет для них началом чего-то нового. Или концом.

ГЛАВА 5
КАСАБЛАНКА - МОСКВА

ХРОНИКА

Разлука наступила как-то внезапно, хотя они оба знали, что это неизбежно. Он уезжал в Москву — дела, обязательства, жизнь, которую нельзя отменить. Они стояли в аэропорту Мухаммеда V, и между ними уже лежали тысячи километров, хотя самолёт ещё не взлетел.

Я видел, как она провожала его взглядом — стояла у огромного окна, смотря на взлётную полосу. Её пальцы сжимали тот самый бронзовый пенни, который он оставил ей на прощание. «На счастье», — сказал он. Но в его глазах читалось, что это не просто сувенир, а залог возвращения.

Когда самолёт скрылся за облаками, она ещё долго стояла неподвижно, словно надеясь, что он развернётся. Потом медленно повернулась и пошла к выходу, и в её походке была та самая тяжесть, что бывает только у тех, кто оставил часть души в другом человеке.

А в Москве в это время шёл снег. Он вышел из Шереметьево в промозглый вечер, и столица встретила его холодом, чужими огнями и ощущением, что всё это — сон. В кармане пальто лежала засушенная берберская роза — хрупкий лепесток, напоминающий о тепле.

VERSUS

«The world is three cities: yours, hers...
and one where you'll never meet again»
«Весь мир — это три города: твой, её —
и тот, где вы никогда не встретитесь»
— Поль Боулз, «Под покровом небес»*

У тебя в Касабланке по Цельсию тридцать в тени,
А в Москве у меня — гололёд и колючая вьюга.
Одиночество давит сильней, чем могильный гранит,
И не выйти за край на полу обведённого круга.

Если вырвусь, исчезну в потоке людей и машин,
«И тщету с поводка, как собаку в реальность спуская»,**
Не узнаю себя в отраженье зеркальных витрин,
Из бессонницы с кофе коктейль второпях допивая.

Послевкусье разлуки горчит, словно утренний смог.
Почернела душа, серый пепел на стенах и копоть.
Ключ от сердца тебе без расписки оставил в залог,
И взамен получил только в память пожизненный пропуск.

На задворках сознанья котёнком мурлычет метель,
И вокруг на две тысячи миль — безысходности стужа.
С каждым днём без мечты одиночества глубже тоннель,
И без веры, что ждут — нет и шанса пробиться наружу.

До тебя дозвониться пытаюсь стотысячный раз,
Прошепчи: «Не люблю» — пусть больнее мне будет, но проще.
Я устал от печальных стихов и неискренних фраз,
И дорогу искать в твою душу... по Брайлю — на ощупь.

Зажимая, как бабочку, время в дрожащей руке,
Лейтмотив разорву пополам не отыгранной нотой.
Растворюсь без остатка в полночной и нежной строке,
Что останется одой любви на странице блокнота...

ЗА ТЕКСТОМ

*Цитата из романа «Под покровом небес» (The Sheltering Sky, 1949). Персонаж Кит говорит это во время путешествия по Сахаре, осознавая необратимость утраты. Боулз обыгрывает евангельское «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:2), трансформируя его в три города разлуки. Bowles P. The Sheltering Sky, 1949 (прим. автора)

**«I unleashed my despair like a starving hound, let it tear apart the streets of this town». «Я спустил с поводка свою голодную тоску — пусть рвёт на куски улицы этого города» (перевод автора с усилением образа агрессии («рвёт на куски») в контексте урбанистического отчаяния. Вариация на тему мотива из поэзии Чарльза Буковски (Charles Bukowski, 1920–1994). В оригинале у Буковски: «my loneliness and I go out together like a man and his dog» (сб. «Love is a Dog from Hell», 1977). Источники: Bukowski Ch. Love is a Dog from Hell. — Santa Barbara: Black Sparrow Press, 1977 (прим. автора)

(Москва)

РАЗНЫЕ МИРЫ

28 ноября

Стихи передают боль разлуки, но не могут передать, как пахнет воздух в двух разных мирах. В Касабланке — морем и жареными каштанами, в Москве — морозом и выхлопными газами.

Я видел, как он звонил ей из московской квартиры. Стоял у окна, глядя на падающий снег, и слушал её голос, такой далёкий и такой родной. В его руке была та самая засушенная роза, и он боялся сжать её слишком сильно, чтобы не рассыпать последнее напоминание о тепле.

А она в Касабланке ходила по их местам — таверне у порта, пляжу, где они встречали рассвет. Прикасалась к стенам, словно пытаясь ощутить отзвук его прикосновения. В Москве он включал марокканскую музыку и закрывал глаза, переносясь туда, где пахло океаном и где была она.

Они жили в разных временных поясах, в разных сезонах, в разных реальностях. Но в одном были одинаковы — в той тоске, что свела их когда-то в портовой таверне и теперь развела по разным углам земли.

Говорят, любовь сильнее расстояний. Но иногда расстояние становится испытанием, которое либо укрепляет чувства, либо стирает их, как ветер стирает следы на песке. Их следы пока ещё были видны, но с каждым днём становились всё призрачнее.

ГЛАВА 6
ЛЮБОВЬ ПО БРАЙЛЮ...

ХРОНИКА

Январь в Москве выдался особенно холодным. Он сидел в своей квартире на Арбате, глядя на заснеженные крыши, и понимал, что прошлое окончательно превратилось в запретную территорию. Вчера пришло официальное письмо — его визовое прошение в Марокко было отклонено. Официальная причина — «отсутствие достаточных оснований». Неофициально он понимал: иногда границы существуют не только между странами, но и между людьми.

На столе лежала потрёпанная тетрадь со стихами — та самая, что велась с тех пор, как он вернулся. Он перечитывал строчки, написанные в Касабланке, и они казались теперь чужими, словно их писал другой человек. Тот, кто ещё верил в возможность возвращения.

Вечером он вышел на балкон. Мороз щипал кожу, но эта боль была приятной — хоть какое-то чувство в онемевшей от тоски душе. Где-то там, за тысячу километров, она probably сидела в той же портовой таверне, пила мятный чай и смотрела на море. Два параллельных мира, которые больше никогда не пересекутся.

VERSUS

«L'amour est le dernier territoire ou l'homme se sent en clandestin.
Любовь — последний край, где человек чувствует себя нелегалом»
— Альбер Камю, «Бракосочетание в Типаса»*

Мы не встретимся вновь — недействительна в прошлое виза,
Не пропустит таможня — я стал навсегда не въездным.
Взмыть бы вверх, в облака, оттолкнувшись от кромки карниза,
И вернуться в то время, когда был тобою любим.

Жаль, на крылья надежды исчерпан остаток ресурса.
Мне отчаянья дрожь из немеющих рук не прогнать,
Так на Форексе трейдер дрожит при падении курса,
Понимая — назад невозможно и пункт отыграть.

Не поможет ничто — даже слёзы и крики «Осанна»,**
Форс-мажор… Все воздушные замки упали в цене.
Между нами — Сахара тоски и разлук Марианны,
Беспризорные строчки про нежность в ночной тишине.

Между нами — три тысячи «нет» и бессонная вечность,
А в груди — без антракта: Голгофы открытый сезон.
Может, вывернуть руль и, не глядя, помчаться по встречной,
Если точно известно, что жить без тебя не резон?

Отрекаясь от пошлости серых, замызганных буден,
Разорвав утверждённого «завтра» скучнейший чертёж,
Не рассудку доверюсь, а искрой мелькнувшей причуде —
Ты услышишь меня и, как грёза, неслышно войдёшь.

Закрываю глаза и роман наш по точкам читаю.
Первым льдом ноября мне на сердце наколот сюжет.
Я болею тобой и о встрече повторной мечтаю,
В послесловье ищу многоточье, которого нет.

ЗА ТЕКСТОМ

*Из эссе «Пустыня» в сборнике «Бракосочетание в Типаса». Цитируется по изданию: Camus A. ;uvres compl;tes. Paris: Gallimard, 2006. Камю писал о любви как о «последней территории свободы» в мире абсурда (прим. автора)

**Фраза из Псалма 117:25 (118:25) в Танахе (Ветхом Завете), где она звучит как мольба: «О, Господи, спаси же!» В контексте стихотворения — отчаянная попытка найти спасение в безнадёжной ситуации (прим. автора)

(Москва)

ГРАНИЦЫ БЕЗ ГРАНИЦ

29 января

Сухие слова на официальном бланке перечёркивали живую боль. Он сжёг сегодня все свои старые авиабилеты — не в порыве отчаяния, а методично, медленно, наблюдая, как огонь пожирает бумагу. Каждый сгоревший билет — закрытая дверь в прошлое.

Иногда он по памяти рисует карту Касабланки. От порта до того самого риада в медине. Его пальцы сами находят изгибы улиц, которые когда-то были для него дорогой к счастью.

Он перестал звонить. Не потому что разлюбил, а потому что понял: некоторые стены невозможно пробить. Остаётся только научиться жить с этой пустотой внутри. С тем, что любовь стала подпольной территорией, где он — нелегал без права на возвращение.

Иногда ночью он включает запись шума моря, которую они сделали вместе в Агадире. И в тишине московской квартиры этот звук кажется таким же нереальным, как сама их история. Красивой, но невозможной. Как любовь по Брайлю для зрячего человека — можно ощутить контуры, но никогда не увидеть целого.

ГЛАВА 7
РЕЙС ROYAL AIR MAROC 221...

ХРОНИКА

Шереметьево в ночи было похоже на гигантский светящийся аквариум. Он стоял у окна в зале вылета, глядя на огни взлётной полосы, и в кармане его пиджака лежал тот самый посадочный талон, что мог изменить всё. Рейс 221 — Москва-Касабланка. Прямой, как стрела, пущенная в прошлое.

Он обошёл все бюрократические преграды, подписал десятки бумаг, продал машину — всё ради этого билета. Теперь он снова чувствовал то же, что и в их первую встречу — смесь страха и надежды. Селфи в телефоне, сделанное в портовой таверне, казалось, улыбалось ему с экрана.

Когда объявили посадку, он взял свой единственный чемодан и пошёл к выходу на посадку. В руке он сжимал засушенный цветок — ту самую берберскую розу, что пролежала всю зиму в московской квартире. Теперь она возвращалась домой.

VERSUS

«Каждый рейс в Касабланку — это билет в одну сторону.
Ты садишься в самолёт, но приземляешься в прошлом»
— Поль Боулз, «Под покровом небес»*

Рейс** прямой в неизвестность, четыре часа до посадки.
Старый мир до размера строки стихотворной ужат.
На балансе души — бесконечность сомнений в остатке,
И три сотни полночных тревог, возведённых в квадрат.

От любви не сбежать и не спрятаться в старом альбоме
Фотографий, где жизнь — это кадры немых мизансцен.
Наступает момент, осознавший свою переломность,
И приходит надежда, заставив подняться с колен.

Ты в душе, как ожог... Время-доктор разводит руками.
Лунным бликом скольжу, чтоб ненужные мысли прогнать,
И шепчу в сотый раз иссушёнными жаждой губами:
«Подожди, не спеши наш ноябрь и меня забывать!»

Шевельнулась в груди, как котёнок, продрогшая нежность,
И волной разлилось ожиданье, что чудо придёт,
Руки вспомнят ладони, в которых спалось безмятежно,
И секунды начнут новой жизни неспешный отсчёт.

Торопясь за мечтой, разорву нетерпения ворот,
Ставку сделав на соло последней, сохранной струны,
И вернусь во вчера, в миражом возникающий город,
Где друг в друга когда-то мы были с тобой влюблены.

В этом городе вечность на стенах оставила росчерк,
И хранят мостовые следы Карфагенских подошв***,
Мы здесь счастья дорогу нашли — осторожно, на ощупь.
Рейс Москва—Касабланка... Уверен — ты помнишь и ждёшь!

ЗА ТЕКСТОМ

*Боулз П. Под покровом небес / пер. с англ. В. Голышева, 2019 (Цитируется с адаптацией). Роман исследует тему бегства в экзотические страны как попытки убежать от себя (прим. автора)

**Royal Air Maroc 221 — единственный прямой рейс Москва (Шереметьево)— Касабланка. Выполняется с 2010 г., вылет в 23:00, посадка в 3:50 (время в пути: 4 ч 50 мин). Номер 221 отсылает к комнате Рика и Ильзы в фильме «Касабланка» (1942, реж. М. Кёртиц) (прим. автора)

***Следы Карфагенских подошв — отсылка к финикийским колониям в Марокко, древний Анфа — современная Касабланка (см. Harden D. The Phoenicians, 1962). В контексте цикла — символ исторических слоёв памяти (прим. автора)

(Шереметьево)

НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ

16 августа

Стихи говорят о надежде, но не передают странное ощущение дежавю в аэропорту. Те же самые магазины duty-free, те же кожаные кресла в зале ожидания — но теперь всё видится по-другому, будто через призму прожитых месяцев разлуки.

Я видел, как он проходил паспортный контроль. Как пограничник долго смотрел то на фото в паспорте, то на его лицо — возможно, ища следы той метаморфозы, что происходит с человеком, летящим навстречу своей судьбе.

Не вошло в стихи, как он купил в дьюти-фри ту самую марку духов, что она любила. Как брызнул их на запястье перед посадкой и закрыл глаза, вспоминая её запах. Этот аромат стал для него мостом между прошлым и будущим.

Когда самолёт взлетел и Москва скрылась в ночи, он достал из кармана тот самый бронзовый пенни. Тот самый, что когда-то лежал на столе в портовой таверне. Монета была тёплой от его руки — словно живой свидетель их истории.

Он летел не в Касабланку, а в своё прошлое, чтобы переписать будущее. И где-то там, в тёплой марокканской ночи, она, возможно, чувствовала его приближение. Как будто их сердца, разделённые тысячами километров, продолжали биться в одном ритме.

ГЛАВА 8
ЗАДЕРЖКА РЕЙСА...

ХРОНИКА

Шереметьево в два часа ночи напоминало гигантский аквариум с притихшими обитателями. Он стоял у информационного табло, где красные буквы холодно сообщали: «Рейс AT 221 Москва-Касабланка: задержка на 24 часа. Причина: нелётная погода». Эти слова прозвучали как приговор.

Он наблюдал, как другие пассажиры расходятся по гостиницам, смирившиеся и усталые. Бармен в пустом лаундже лениво протирал бокалы. Консьерж отеля «Holiday Inn Express» протянула ключ-карту с профессиональной улыбкой, не глядя в глаза. Номер 317 — с видом на взлётную полосу, где ни один самолёт не решался подняться в непогоду.

Он положил телефон на тумбочку. На экране — её последнее сообщение: «Жду в аэропорту». Теперь эти слова казались жестокой шуткой. За окном метель закручивала снежные вихри, заставляя фонари мерцать сквозь белое марево.

VERSUS

«An airport is a place where time loses its airline ticket.
The flight is delayed for a day. The reason is bad weather...»
Аэропорт — это место, где время теряет билет на самолёт.
Рейс отложен на сутки. Причина в нелётной погоде…»
— Дерек Уолкотт, «Избранные стихотворения»*

«Рейс отложен на сутки. Причина — плохая погода».
«Вооking.соm»** в «Holiday Inn Express»*** предлагает ночлег.
И консьерж-неприкаянность ключ протянула у входа
В новый день, по привычке, начавший с фальстарта забег.

От разбитых иллюзий осколки воткнулись в ладони —
Мне на встречу с тобой и ни шанса из тысячи нет.
«Абонент недоступен», — бесстрастный рефрен телефона,
В шахту рухнувшим лифтом надежде ломает хребет.

Я в бокале с вином утоплю ожидания горечь,
Пара фраз ни о чём — это всё, что предложит бармен.
Очень жаль, непогоду в суде невозможно оспорить,
И привычный «авось» — не имеющий вес аргумент.

Бесполезно молиться пророкам, Аллаху и Будде...
Без любви откликаться не станет эмоций струна,
Без любви на земле ни аккордов, ни песен не будет.
Без тебя за холодной зимой не проглянет весна.

На судьбы перекрёстке случайно с тобой разминулись,
И застыли сердца, будто стрелки разбитых часов.
Боль разлуки растаяв мороженым в гомоне улиц,
Возвращается эхом продрогшим спешащих шагов.

Пересилив себя, безнадёжье за скобки поставив,
Оплачу неоконченной строчкой предъявленный счёт.
И скажу небесам: «В нарушенье неписаных правил
Пусть Верховный диспетчер одобрит команду на взлёт!»

ЗА ТЕКСТОМ

*Уолкотт Д. Цитируется по «An airport is a place where time loses its airline ticket. / The flight is delayed for a day. The reason is bad weather...»// Selected Poems. — New York: Farrar, Straus and Giroux, 2007. — Раздел: «The Hotel Normandie Pool». Нобелевский лауреат по литературе (1992), Уолкотт часто писал о состоянии «между мирами» (прим. автора)

**Вооking.сом — международная система онлайн-бронирования туристических услуг, символ современной, обезличенной мобильности (прим. автора)

***Holiday Inn Express Moscow — отель в 5 минутах ходьбы от терминала D аэропорта Шереметьево. Типичное «не-место» транзита, лишённое индивидуальности (прим. автора)

(отель Holiday Inn Express Москва — Шереметьево)

НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ

21 августа

Стихи говорят о задержке рейса, но не передают физическое ощущение ловушки. Этот номер в аэропортовой гостинице с бежевыми стенами и запахом хлорки — место вне времени и пространства, где сутки растягиваются в вечность.

Я видел, как он включил телевизор и сразу выключил — мерцание экрана лишь подчёркивало одиночество. Как перечитывал её сообщения, хотя знал их наизусть. Как пальцы сами потянулись к тому самому бронзовому пенни в кармане — талисману, который оказался бессилен против непогоды.

Не вошло в стихи, как он подошёл к окну и увидел внизу, в снежной круговерти, одинокого аэродромного рабочего в оранжевом жилете. Тот расчищал путь, который всё равно оставался закрытым. Два одиноких человека, разделённые стеклом, но объединённые бессмысленностью своих усилий.

Он заказал ужин в номер, но еда осталась нетронутой. Вместо этого он написал новое стихотворение — эти самые строки. И в процессе письма понял, что задержка рейса — не случайность, а испытание. Проверка того, насколько сильно его желание вернуться к ней.

Где-то над Атлантикой сейчас бушует циклон, а в Касабланке она, наверное, смотрит на табло прилётов, пытаясь разглядеть знакомый номер рейса среди отмен. Две половинки одного целого, которые не может соединить даже технологический прогресс — только терпение и вера.

ГЛАВА 9
ДВЕСТИ ДВАДЦАТЬ ШАГОВ...

ХРОНИКА

Самолёт вошёл в зону турбулентности где-то над Гибралтаром. Он вцепился в подлокотники, глядя на мигающую табло «Пристегните ремни». В салоне пахло кофе и страхом. Но не это было страшно. Страшно было то, что он может опоздать. Что за эти месяцы разлуки всё изменилось.

Когда шасси коснулись посадочной полосы аэропорта Мохаммед V, его сердце забилось так, будто пыталось вырваться из груди. Тёплый ночной воздух, знакомый запах океана и жасмина — он вернулся. Прошёл паспортный контроль, получил чемодан и замер в центре зала прибытия.

И тогда он увидел её. Она стояла у стеклянных дверей, точно так же, как в тот первый раз. В белом платье, с тем же шарфом в руках. Между ними было двести двадцать шагов — расстояние, которое он мерил не метрами, а месяцами тоски.

VERSUS

«Из всех аэропортов на свете
я выбираю тот,
где твой силуэт
всё ещё стоит у выхода на посадку…»
— Рик Блейн (Касабланка, 1942)*

Город твой под крылом... Всё вернулось «на круги своя»**,
И на оклик пропавшее эхо опять отвечает.
Турбулентность: разбита безбожно небес колея.
Страх — «к тебе не успею» — на шее ладони сжимает.

Мне бы жизнь отмотать, словно плёнку в кассете, назад,
И — как встарь — за плечами поникшие крылья расправить.
И взлетев, отыскать зачарованный временем клад,
И гореть не сгорев***, чтобы быть исключеньем из правил.

Мной нарушен запрет: обещанье тебя позабыть;
Никогда не звонить; не отыскивать повод для встречи,
И за тенью прошедшей любви по пятам не ходить,
Только доводам разума сердце больное перечит.

На губах от твоих поцелуев не стынет ожог,
В послевкусье разлуки – невзгоды полынная горечь.
Одиночество — тень антитезы по имени Бог****,
И распадом иллюзий закончится всё, априори.

Я не знаю тех слов, что ты скажешь, увидев меня:
Лёд растает в глазах? Не останется взгляд равнодушен?
Разлетится ль на сотню осколков обиды броня?
Иль фальшивая нота тональность аккорда нарушит?

Боль дрожит мотыльком на холодных, бесстрастных весах.
Ожидание взвесить – мерила аптечного мало!
Силуэт твой в фойе промелькнул... Исчезает мой страх,
Двести двадцать шагов до тебя и до счастья осталось.

ЗА ТЕКСТОМ

*Адаптация реплики Рика Блейна из фильма «Касабланка» (реж. М. Кёртиц, 1942). Оригинал: «Из всех баров во всех городах мира...». В контексте цикла — переосмысление ключевой цитаты как символа верности одному месту и одному человеку (прим. автора)

**«И возвращается ветер на круги своя» — библейский образ цикличности (Еккл. 1:6). Цит. по: Книга Екклесиаста 1:6. Семиосфера. — СПб., 2000. — С. 213. В тексте — метафора возвращения к отправной точке отношений (прим. автора)

***Отсылки: М. Цветаева. «Попытка ревности» (1924) — мотив «гореть — не сгорать». Цит. по: Цветаева М.И. Собрание соч. в 7 т. — М., 1994. — Т. 2. — С. 217; Библейский образ неопалимой купины (Исх. 3:2) — символ любви, выдерживающей испытания (прим. автора)

****Антиномия богообщения — одиночество — негативный слепок божественного (тень антитезы). У Бердяева: "Бог есть свобода и любовь, его антитеза — рабство и одиночество" (Н.Бердяев. "О рабстве и свободе человека", гл. "Одиночество и общение" ,1939, с. 147) (прим. автора)

(Аэропорт Касабланка Мохаммед V)

НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ

6 апреля

Стихи говорят о встрече, но не передают, как пахнет ночной воздух Касабланки — смесью океана, цветущего жасмина и выхлопных газов. Этот запах стал для него символом возвращения домой, хотя дома здесь у него не было. Только она.

Я видел, как он шёл к ней эти двести двадцать шагов. Как замедлялся, ускорялся, почти бежал и снова замедлял шаг. Как его пальцы разжимались и сжимались, будто отрабатывая будущее прикосновение.

Не вошло в стихи, что она надела то самое белое платье, в котором была в их первую встречу. Что волосы её были убраны точно так же. Что в руке она сжимала тот самый бронзовый пенни, который он когда-то оставил на столе в портовой таверне.

Когда между ними осталось всего десять шагов, она улыбнулась. Не широко, не ярко — уголками глаз. И в этой улыбке была вся их история: и боль разлуки, и радость возвращения, и надежда на то, что на этот раз всё будет иначе.

Он не помнил, кто сделал первый шаг. Просто в какой-то момент они оказались в объятиях друг друга. И двести двадцать шагов, которые он отсчитывал с замиранием сердца, превратились в ничто. Осталось только настоящее, где не было места прошлым обидам и будущим страхам. Только два сердца, бьющиеся в унисон под марокканским небом.

ПОСЛЕСЛОВИЕ: МЕЖДУ СТРОК

Эта история — не просто роман в стихах и прозе. Это исследование того, как память препарирует реальность. ХРОНИКА — скелет событий, их беспристрастный костяк. VERSUS — плоть и кровь, боль и восторг, нарастающие на этот костяк. А «НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ» — та самая «душа», неуловимые детали, без которых история теряет дыхание.

Такой формат родился из стремления к достоверности. Подлинная жизнь нелинейна: мы одновременно проживаем событие, тут же его поэтизируем и позже — холодно анализируем.

О НЕЗАВЕРШЁННОСТИ, КОТОРАЯ СТАНОВИТСЯ ФОРМОЙ

Возможно, читатель, ожидающий ясной точки в конце этой истории, почувствует досаду. Остались ли они вместе? Была ли их встреча в аэропорту началом или лишь эпилогом? Я сознательно оставляю эти вопросы без ответа — не из кокетства, а следуя внутренней логике найденных тетрадей.

Настоящая жизнь не имеет финальных титров. Она состоит из «двести двадцати шагов», которые мы делаем с замиранием сердца, но не из гарантированного «долго и счастливо». Завершить эту историю браком или окончательным разрывом — значит совершить подлог, натянуть на живую, дышащую ткань событий тесный и чужой покров литературного штампа.

Их встреча в зале прилёта — не развязка, а кульминация. Момент, когда прошлое и будущее сошлись в одной точке, отменив линейность времени. Что будет после этого объятия — дело их двоих, а не составителя. Моя задача — донести эхо их шагов, а не ставить точку там, где сама жизнь ставит многоточие.

Так о чём же эта повесть за внешним сюжетом?

О стенах, которые мы возводим — не только между странами, но и между прошлым и настоящим, между расчётом и страстью. Герой — вечный нарушитель границ, пытающийся прорваться сквозь них ценой всего.

О том, что настоящая родина — не страна на карте, а память. Касабланка и Москва здесь — два полюса чувства. Путешествие героя — попытка вернуться не в точку на карте, а в тот миг счастья, оставшийся в прошлом.

О вечном споре головы и сердца. Сухая хроника документирует любовь как протокол, а стихи — сбивчивый голос чувства, не подчиняющегося логике. Вся повесть — их яростный диалог без победителя.

И о цене, которую мы платим за любовь. Пенни с профилем короля-отступника задаёт мучительный вопрос: что готов отбросить ты ради счастья? И не разрушит ли счастье, купленное такой ценой, само себя?

В конечном счёте, «КАСАБЛАНКА — МОСКВА» — повесть об одиночестве вдвоём. О том, что даже найдя родственную душу, мы остаёмся каждый в своей вселенной, обречённые до конца переживать свою любовь в гордом и страшном уединении. В этом — её горькая, но подлинная правда.

Александр Лукин
Апрель, 2025

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ: ОДНА ИСТОРИЯ, ДВЕ ПРАВДЫ ............. 5

ГЛАВА 1
БЕРБЕРСКАЯ РОЗА И ПЕННИ БЕЗ КОРОНЫ ..................... 7

ГЛАВА 2
ТРИ ДНЯ И ТРИ НОЧИ .................................................. 23

ГЛАВА 3
В АРАВИЙСКИХ ПЕСКАХ... ......................................... 41

ГЛАВА 4
ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ... ................................................... 57

ГЛАВА 5
КАСАБЛАНКА - МОСКВА ............................................ 75

ГЛАВА 6
ЛЮБОВЬ ПО БРАЙЛЮ... ............................................. 89

ГЛАВА 7
РЕЙС ROYAL AIR MAROC 221... ................................. 103

ГЛАВА 8
ЗАДЕРЖКА РЕЙСА... .................................................. 119

ГЛАВА 9
ДВЕСТИ ДВАДЦАТЬ ШАГОВ... .................................. 135

ПОСЛЕСЛОВИЕ: МЕЖДУ СТРОК ............................... 151