Касабланка-Москва повесть

КАСАБЛАНКА — МОСКВА

Повесть в стихах и прозе

Александр Лукин

2016—2025



АННОТАЦИЯ

«Касабланка — Москва» — произведение, исследующее природу памяти и любви через соединение трёх форм высказывания: документальной прозы («Хроника»), поэтического осмысления («Versus») и лирического комментария («Невошедшее в стихи»).

Двое незнакомцев встречаются в портовой таверне Касабланки, чтобы пройти путь от случайности к судьбе — через океан, пустыню, разлуку и надежду, которая сильнее границ.

Стихотворная часть организована пятистопным анапестом, шестью строфами, перекрёстной рифмовкой. Лексический сплав высокой поэзии с современными реалиями образует пространство, где географические координаты становятся метафорами душевных состояний.



ПРЕДИСЛОВИЕ: ОДНА ИСТОРИЯ, ДВЕ ПРАВДЫ

Весной 2015 года в старом портовом отеле Касабланки, разбирая архив после кончины владельца, я наткнулся на деревянный ящик с инициалами «R.B.». Под крышкой — потрёпанные тетради, пожелтевшие авиабилеты, засушенная берберская роза и бронзовый пенни Эдуарда VIII.

В тетрадях — два почерка. Стихи, обращённые к некой Инес. И суховатые хроники тех же событий. Сначала я принял это за литературный приём. Потом понял: передо мной исповедь.

Стихи — боль, надежда, отчаяние. Хроники — протокол. Два измерения одной истории.

Была и третья тетрадь. Без названия, без дат, без подписи. Записи человека, который оказался рядом. Не участник, не судья — просто тот, кто сидел в углу той самой таверны, провожал взглядом яхту, уходящую в море. Он не вмешивался. Только смотрел. Только записывал.

Эти записи — не хроника. В них нет протокольной сухости, нет стихотворной страсти. Есть взгляд. Он не знал их имён. Не знал, чем всё кончилось. Но сохранил то, что иногда важнее фактов: свет, падавший на них в тот вечер, запах океана в их волосах, монету на столе.

Я долго сомневался, включать ли эти записи. Они ломают стройность конструкции. Но в них есть то, без чего история осталась бы ребусом. В них есть человек.

Зачем мы рассказываем истории?

Каждому — даже самому взрослому — нужна сказка. Свой «Алый парус». Не чтобы спрятаться — чтобы разглядеть за суетой дней то, что обычно скрыто. Грин понимал: чудо не в том, что корабль приходит за Ассоль. Чудо в том, что она смогла ждать.

Герои этой истории тоже ждали. Искали. Теряли. Находили. Или не находили — я не знаю. Но сам факт их пути, попытка двух людей соединить Москву и Касабланку, зиму и лето, снег и песок — разве это не чудо?

Я оставил все три голоса. Пусть звучат. Пусть спорят. Пусть противоречат друг другу — как в жизни.

Перед вами — попытка собрать пазл чужой судьбы. Как писал Боулз, «прошлое — это чужая страна». Мы можем лишь стоять на её границе, вслушиваясь в эхо.



От меня до тебя — танец бешеной русской метели.
От тебя до меня — заунывная песня песка,
Но во имя любви на изломы идут параллели,
Подчиняя пространство, к тебе протянулась рука.

(Tichiro Tojmi)



ГЛАВА 1

БЕРБЕРСКАЯ РОЗА И ПЕННИ БЕЗ КОРОНЫ



ХРОНИКА

Июнь в Касабланке. Запах раскалённого асфальта, океана, сладковатого дымка от жаровен с сардинами. Зной висел над портом — марево плясало над причалами. Чайки попрятались под карнизы старых французских складов.

Таверну «du Port de P;che» я знал давно. Неприметное место с потёртой синей дверью. Здесь пахло кофе, вяленой рыбой и влажным деревом. Я сидел в глубине, у кирпичной стены — там всегда держалась прохлада.

Он вошёл около трёх. Неслышно, озираясь. Пальто — серое, плотное — в такую жару смотрелось дико. Мужчина средних лет, глаза усталые. Сел у окна. Достал из кармана монету, принялся перекатывать между пальцев. Бронзовый пенни ловил блики, вспыхивал.

Я узнал профиль. Эдуард VIII. Король, отрёкшийся от трона ради любви.

Дверь скрипнула. В луче солнца — женская фигура. Она смахнула с плеч пыль, окинула зал взглядом и направилась к его столику.



VERSUS

«В садах Марракеша я видел, как берберская роза прорастает сквозь трещины в глиняных стенах — точь-в-точь как надежда сквозь трещины в сердце»
— Поль Боулз, «Под покровом небес»

Тридцать девять и пять... От жары расплавляются тени,
Но про дождь на берберском Создатель не слышит молитв,
И за каплю воды мне не жалко последнего пенни,
На котором король, не носивший короны, грустит.

В припортовой таверне прохлада струится волною,
Незнакомка напротив задумчиво смотрит в окно.
Я за взгляд этой женщины сдам без сражения Трою,
И к ногам уроню, словно шаль, «Золотое руно».

Мы сюда забрели, от палящего солнца укрыться,
На бумажной салфетке покоя эскиз набросать.
Но, прочтя взгляд чужой, словно книгу, раскрыться,
Отступить от табу и сломать недомолвок печать.

Разговор по душам — немоты расшнурует застёжки,
В диалоге прямом обойдёмся без пафосных фраз.
Мы устали от фальши в красивой и яркой обложке,
Чтоб почувствовать боль, хватит пары участливых глаз.

Старый мир — словно бритвой — отрезан закрывшейся дверью,
Беспризорное счастье щенком проскользнуло в пролог.
Две совпали дороги, и два одиночества верят,
Этой встречей зачёркнут былой бесприютности срок.

Мы друг друга нашли, и любые сомненья излишни,
Исчезает боязнь перемен, как туман над рекой.
Хоть мольбы на берберском и русском не слышит Всевышний,
На конце этих строк жгучий зной разразится грозой.



ЗАПАХИ ПАМЯТИ

12 июня

Когда она вошла, свет переменился. Солнце отразилось от белой стены и залило зал ровным тёплым светом. Бармен Ахмед, наливая им вино, улыбнулся.

Пальцы мужчины замедлили движение. Замерли, прикрыв монету.

Цвет её платья — тот индиго, что выцветает на марокканском солнце.

Их разговор тонул в шуме вентилятора. Но я видел лица: очертания смягчались, глаза смеялись раньше губ. Обыденные слова — о книгах, о путешествиях — рождали общий язык.

Уходя, он оставил монету на столе. Не забыл — оставил. Бросил взгляд на бронзовый профиль, отвернулся.

Через час бармен протянул мне монету:
— Они забыли.

Мы оба знали: не забыли. Пенни был тёплым.



ГЛАВА 2

ТРИ ДНЯ И ТРИ НОЧИ



ХРОНИКА

На третий день в порту появилась яхта. Сорокафутовый «Альбатрос» с потёртыми бортами. Встала на якорь у старого волнолома.

На рассвете они подошли к причалу. Рыбаки разгружали ночной улов. Она — в парео поверх купальника, он — с двумя рюкзаками. Говорили мало.

Шкипер — коренастый марокканец с лицом, прожжённым ветром — ждал у трапа. Кивнул. Они поднялись на борт. Якорь подняли почти беззвучно. Когда яхта выходила из гавани, она обернулась. Посмотрела на берег.

Я остался на причале, провожая взглядом точку на фоне восходящего солнца. В кармане лежал тот самый пенни. Тёплый.



VERSUS

«Three days at sea change a man; he's no longer who set sail.
Три дня в море — и ты уже не тот, кто отплыл.»
— по мотивам Джозефа Конрада, «Теневая черта»

Встал на якорь «Летучий Голландец» в порту Касабланки.
Этот рейс зафрахтован для двух пассажиров вчера.
И как только над бухтой умолкнут десятые склянки —
Нам на поиски рая надежда вручит ордера.

Тёмно-синие воды форштевень уверенно режет,
Тает ночь, и заря горизонт поджигает во мгле.
Мы вдвоём на борту, и вокруг — океана безбрежность,
Где от двух одиночеств волною стирается след.

Расплавляется нежность в груди обжигающим воском.
На губах поцелуи твои оставляют ожог.
Недоверья былого становится тоньше полоска —
Это души скрепляет любви неразрывный стежок.

Ты — моя до последнего вдоха, предсмертного хрипа!
Шквал эмоций пронзает, как сотня испанских рапир,
И внутри не смолкает оркестр чародейственных скрипок,
И звучание громче Уильяма Кидда мортир.

Мне про трепетность чувств рассказать невозможно стихами!
Будет каждое слово — негромким, неточным, пустым!
Я на дне твоих глаз… Сердце сжато, как лист оригами,
И не кровь разрывает аорту — бурлящий Гольфстрим.

Наше счастье, как парус, пропитано солью морскою,
Не потребует море всю соль у причала вернуть.
Одиночества курс изменю и неслышно открою
Дверь в непрожитый день, чтоб пройти не законченный путь.



МОРСКАЯ ПРОЗА

15 июня

Стихи поймали романтику. Но проза моря — другая. Яхта называлась просто «Альбатрос», на корпусе — следы давней штормовой встречи.

Перед отходом шкипер Мустафа осмотрел не вещи — их самих. Потом кивнул:
— Трое суток до Агадира, если ветер позволит.

«Если» висело в воздухе.

Её пальцы уверенно работали со снастями. Он стоял у штурвала так, будто делал это всю жизнь.

В открытом море связь прервалась. Последнее, что я разглядел в бинокль: они сидели на корме, плечом к плечу, смотрели на кильватерный след. Две фигуры на фоне синевы.

Три дня в море меняют человека. Эти трое суток и есть тот самый час, которого нет.



ГЛАВА 3

В АРАВИЙСКИХ ПЕСКАХ...



ХРОНИКА

Агадир встретил зноем. Пахло сушёной рыбой, горячим песком, солью. «Альбатрос» подошёл к обшарпанному молу — волны лизали бетон, покрытый ракушками.

На причале — седой бербер в синем джеллабе. Лицо в морщинах.
— Самум прошёл неделю назад, — сказал тихо. — Песок помнит смерть.

Взгляд скользнул по их сплетённым рукам.
— Безумцы и влюблённые ищут дорогу в Эрг-Шебби в такую жару.

Они молчали. Она прикрыла глаза. Он сжал её руку крепче.

Старик протянул ключи от старого «лендровера»:
— Машина довезёт до края пустыни. Дальше — песок и Аллах.

Взял дирхамы, не считая, и шагнул в марево.

Джип рванул с места, оставляя шлейф песка.



VERSUS

«В песках времени стираются даже следы богов,
но любовь оставляет вечные оазисы»
— Поль Клодель, «Познание Востока»

Трое суток прошли, даже час не добавила вечность.
Перед нами лежит полуветхий обшарпанный мол.
Старый бербер негромко сказал по секрету при встрече:
«Смерть лютует в местах, где самум Аравийский прошёл!

Избегайте пустынь! Безрассудства "плывун" не прощает —
Поджидают опасность и гибель на каждом шагу,
А тропинка в Эдем за бархан, как змея уползает,
И за сотню дирхам провожатых найти не смогу».

«Красный ветер» взлетел, изменяя пустынный рисунок,
И встают миражами пропавшие с карт города.
Караваны надежд мы с тобой поведём через дюны,
В край, куда не дойдут, бесшабашно дымя, поезда.

Нам пропажи «бессмертных» Камбиза известна разгадка,
Но вперёд нас мечта и удача по звёздам ведут.
Мы идём, чтоб исчезла бессонных ночей лихорадка,
И дороги любви превратились в единый маршрут.

Мы построим навечно красивый оранжевый замок,
Будет он возведён по песчинке всем догмам назло.
Даже дюнный песчаник превысит по плотности мрамор,
Если пламенем чувств тот песок невзначай обожгло.

Мы с тобой на двоих эту тёплую осень разделим,
И сведём без остатка сомненья и беды на «нет».
Ошибался Евклид — пересечься смогли параллели,
И любовь в наших душах избрала счастливый сюжет.



ПЕСЧАНАЯ ТИШИНА

18 июня

Они уезжали в полдень. Она накинула на голову лёгкий шарф. Он положил руку ей на плечо.

Старый бербер проводил их взглядом, подошёл ко мне:
— Либо найдут, либо пустыня заберёт.
Помолчал.
— Любовь — единственный компас в песках. Стрелка указывает не на север — на сердце.

Она сняла туфли, ступила на песок.

«Лендровер» скрылся за первыми дюнами. Ветер сглаживал следы.



ГЛАВА 4

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ...



ХРОНИКА

Марракеш встретил гулом ночного города, запахом жасмина. Они сняли комнату в риаде — за высокими стенами, с фонтаном во дворике.

Вечером я видел их в кафе на площади Джемаа-эль-Фна. Сидели в тени. Он перебирал ключи, она смотрела мимо.

В риад вернулись, когда луна висела над городом. Молча сидели на диване.

Потом он взял её руку и положил себе на грудь — туда, где под рубашкой старый шрам.



VERSUS

«Последняя ночь — это когда тени становятся тяжелее тел»
— Федерико Гарсиа Лорка, «Из неопубликованных записей»

В сотый раз мы прочли наш роман «от корки до корки»,
Понимать научились желанья и мысли без фраз,
Но споткнулись о быт, и по Фрейду пошли оговорки,
Холод первых сомнений затронул и выстудил нас.

Хватит ссор бессловесных, на воске пчелином гаданий!
Поздно звать на подмогу тщеты «королевскую рать».
Слишком много разбитых зеркал и пустых ожиданий —
Слишком мало тепла, чтобы холод из сердца прогнать.

Ты пойми: форс-мажор — не хочу, но обязан уехать,
Не сбежать от полночных звонков и дневных телеграмм.
Очень скоро вернусь (и полшага не сделает эхо),
И на сотни вопросов ответы прочтёшь по глазам.

Я боюсь твоих слёз, и виски разрывает от боли,
Вся вселенная сжата до взмаха любимых ресниц.
На фрегате мечты, что в лагуне стоит на приколе,
Пьяный сторож засовы открыл на темницах жар-птиц.

В подреберье, где шрам, застарелая боль шевельнулась,
Сотворили тебя из моей половины ребра.
И как только рубца ты случайно ладонью коснулась,
Я припомнил Эдем — словно это всё было вчера.

Не гони, дай уснуть у тебя на плече безмятежно,
Отогреть онемевшее сердце твоей теплотой.
Это наша последняя ночь и последняя нежность,
И безумно хочу — твою душу наполнить собой.



НОЧНАЯ ИСПОВЕДЬ

22 июня

Она коснулась его шрама. Он вздрогнул.

Потом он встал, подошёл к окну. Она смотрела на его спину.

Они не спали всю ночь. Сидели в темноте, прижавшись друг к другу. А когда первые лучи упали на стены, он обнял её.



ГЛАВА 5

КАСАБЛАНКА — МОСКВА



ХРОНИКА

Разлука наступила внезапно. Он уезжал в Москву. В аэропорту Мухаммеда V между ними уже лежали тысячи километров.

Она стояла у окна, глядя на взлётную полосу. Пальцы сжимали бронзовый пенни.
— На счастье, — сказал он.

Самолёт скрылся за облаками. Она долго стояла неподвижно. Потом пошла к выходу.

В Москве шёл снег. Он вышел из Шереметьево в промозглый вечер. В кармане пальто — засушенная берберская роза.



VERSUS

«The world is three cities: yours, hers...
and one where you'll never meet again»
«Весь мир — это три города: твой, её —
и тот, где вы никогда не встретитесь»
— Поль Боулз, «Под покровом небес»

У тебя в Касабланке по Цельсию тридцать в тени,
А в Москве у меня — гололёд и колючая вьюга.
Одиночество давит сильней, чем могильный гранит,
И не выйти за край на полу обведённого круга.

Если вырвусь, исчезну в потоке людей и машин,
И тщету с поводка, как собаку, в реальность спуская,
Не узнаю себя в отраженье зеркальных витрин,
Из бессонницы с кофе коктейль второпях допивая.

Послевкусье разлуки горчит, словно утренний смог.
Почернела душа, серый пепел на стенах и копоть.
Ключ от сердца тебе без расписки оставил в залог,
И взамен получил только в память пожизненный пропуск.

На задворках сознанья котёнком мурлычет метель,
И вокруг на две тысячи миль — безысходности стужа.
С каждым днём без мечты одиночества глубже тоннель,
И без веры, что ждут, — нет и шанса пробиться наружу.

До тебя дозвониться пытаюсь стотысячный раз,
Прошепчи: «Не люблю» — пусть больнее мне будет, но проще.
Я устал от печальных стихов и неискренних фраз,
И дорогу искать в твою душу… по Брайлю — на ощупь.

Зажимая, как бабочку, время в дрожащей руке,
Лейтмотив разорву пополам не отыгранной нотой.
Растворюсь без остатка в полночной и нежной строке,
Что останется одой любви на странице блокнота…



РАЗНЫЕ МИРЫ

28 ноября

Воздух в двух мирах пахнет по-разному. В Касабланке — морем и жареными каштанами. В Москве — морозом и выхлопными газами.

Он звонил ей из московской квартиры. Стоял у окна, слушал её голос. В руке — засушенная роза.

Она в Касабланке ходила по их местам. Таверна, пляж. Прикасалась к стенам. Он в Москве включал марокканскую музыку, закрывал глаза.

Разные часовые пояса, разные сезоны. Одно общее — тоска.



ГЛАВА 6

ЛЮБОВЬ ПО БРАЙЛЮ…



ХРОНИКА

Январь в Москве выдался холодным. Он сидел на Арбате, глядел на заснеженные крыши. Вчера пришло письмо. Визу в Марокко не дали.

На столе — потрёпанная тетрадь со стихами. Он перечитывал строчки, написанные в Касабланке. Чужие.

Вечером вышел на балкон. Мороз щипал кожу. Там, за тысячи километров, она, наверное, сидела в той же таверне.



VERSUS

«L'amour est le dernier territoire o; l'homme se sent en clandestin.
Любовь — последний край, где человек чувствует себя нелегалом»
— Альбер Камю, «Бракосочетание в Типаса»

Мы не встретимся вновь — недействительна в прошлое виза,
Не пропустит таможня — я стал навсегда не въездным.
Взмыть бы вверх, в облака, оттолкнувшись от кромки карниза,
И вернуться в то время, когда был тобою любим.

Жаль, на крылья надежды исчерпан остаток ресурса.
Мне отчаянья дрожь из немеющих рук не прогнать —
Так на Форексе трейдер дрожит при падении курса,
Понимая: назад невозможно и пункт не отыграть.

Не поможет ничто — даже слёзы и крики «Осанна».
Форс-мажор… Все воздушные замки упали в цене.
Между нами — Сахара тоски и разлук Марианна,
Беспризорные строчки про нежность в ночной тишине.

Между нами — три тысячи «нет» и бессонная вечность,
А в груди — без антракта: Голгофы открытый сезон.
Может, вывернуть руль и, не глядя, помчаться по встречной,
Если точно известно, что жить без тебя — не резон?

Отрекаясь от пошлости серых, замызганных буден,
Разорвав утверждённого «завтра» скучнейший чертёж,
Не рассудку доверюсь, а искрой мелькнувшей причуде —
Ты услышишь меня и, как грёза, неслышно войдёшь.

Закрываю глаза и роман наш по точкам читаю.
Первым льдом ноября мне на сердце наколот сюжет.
Я болею тобой и о встрече повторной мечтаю,
В послесловье ищу многоточье, которого нет.



ГРАНИЦЫ БЕЗ ГРАНИЦ

29 января

Он сжёг сегодня все старые авиабилеты. Смотрел, как огонь пожирает бумагу.

Иногда по памяти рисовал карту Касабланки. От порта до того самого риада.

Он перестал звонить.

Ночью включал запись шума моря — ту, что сделали вместе в Агадире. В тишине московской квартиры этот звук казался нереальным.



ГЛАВА 7

РЕЙС ROYAL AIR MAROC 221…



ХРОНИКА

Шереметьево ночью похоже на светящийся аквариум. Он стоял у окна в зале вылета. В кармане — посадочный талон. Рейс 221, Москва — Касабланка.

Он обошёл все преграды, подписал десятки бумаг, продал машину — всё ради этого билета.

Объявили посадку. Он взял чемодан, пошёл к выходу. В руке сжимал засушенный цветок.



VERSUS

«Каждый рейс в Касабланку — это билет в одну сторону.
Ты садишься в самолёт, но приземляешься в прошлом»
— Поль Боулз, «Под покровом небес»

Рейс прямой в неизвестность, четыре часа до посадки.
Старый мир до размера строки стихотворной ужат.
На балансе души — бесконечность сомнений в остатке,
И три сотни полночных тревог, возведённых в квадрат.

От любви не сбежать и не спрятаться в старом альбоме
Фотографий, где жизнь — это кадры немых мизансцен.
Наступает момент, осознавший свою переломность,
И приходит надежда, заставив подняться с колен.

Ты в душе, как ожог… Время-доктор разводит руками.
Лунным бликом скольжу, чтоб ненужные мысли прогнать,
И шепчу в сотый раз иссушёнными жаждой губами:
«Подожди, не спеши наш ноябрь и меня забывать!»

Шевельнулась в груди, как котёнок, продрогшая нежность,
И волной разлилось ожиданье, что чудо придёт,
Руки вспомнят ладони, в которых спалось безмятежно,
И секунды начнут новой жизни неспешный отсчёт.

Торопясь за мечтой, разорву нетерпения ворот,
Ставку сделав на соло последней, сохранной струны,
И вернусь во вчера, в миражом возникающий город,
Где друг в друга когда-то мы были с тобой влюблены.

В этом городе вечность на стенах оставила росчерк,
И хранят мостовые следы Карфагенских подошв.
Мы здесь счастья дорогу нашли — осторожно, на ощупь.
Рейс Москва — Касабланка… Уверен — ты помнишь и ждёшь!



НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ

16 августа

В аэропорту — дежавю. Те же магазины, те же кресла. Но всё иначе.

Он проходил паспортный контроль. Пограничник долго смотрел то на фото, то на лицо.

В дьюти-фри он купил те духи, что она любила. Брызнул на запястье, закрыл глаза.

Когда самолёт взлетел и Москва скрылась в ночи, он достал из кармана тот самый бронзовый пенни. Тот, что лежал на столе в портовой таверне. Монета была тёплой.

Он летел не в Касабланку — в своё прошлое.



ГЛАВА 8

ЗАДЕРЖКА РЕЙСА…



ХРОНИКА

Шереметьево в два часа ночи. Он стоял у табло. Красные буквы: «Рейс AT 221 Москва — Касабланка: задержка 24 часа».

Пассажиры расходились по гостиницам. Бармен в пустом лаундже протирал бокалы. Консьержка в отеле протянула ключ-карту. Номер 317 — с видом на взлётную полосу.

Он положил телефон на тумбочку. На экране — её последнее сообщение: «Жду в аэропорту». За окном метель.



VERSUS

«An airport is a place where time loses its airline ticket.
The flight is delayed for a day. The reason is bad weather…»
Аэропорт — это место, где время теряет билет на самолёт.
Рейс отложен на сутки. Причина в нелётной погоде…»
— Дерек Уолкотт, «Избранные стихотворения»

«Рейс отложен на сутки. Причина — плохая погода».
Booking.com в «Holiday Inn Express» предлагает ночлег.
И консьерж-неприкаянность ключ протянула у входа
В новый день, по привычке, начавший с фальстарта забег.

От разбитых иллюзий осколки воткнулись в ладони —
Мне на встречу с тобой — и ни шанса из тысячи нет.
«Абонент недоступен», — бесстрастный рефрен телефона,
В шахту рухнувшим лифтом надежде ломает хребет.

Я в бокале с вином утоплю ожидания горечь,
Пара фраз ни о чём — это всё, что предложит бармен.
Очень жаль, непогоду в суде невозможно оспорить,
И привычный «авось» — не имеющий веса аргумент.

Бесполезно молиться пророкам, Аллаху и Будде…
Без любви откликаться не станет эмоций струна,
Без любви на земле ни аккордов, ни песен не будет.
Без тебя за холодной зимой не проглянет весна.

На судьбы перекрёстке случайно с тобой разминулись,
И застыли сердца, будто стрелки разбитых часов.
Боль разлуки, растаяв мороженым в гомоне улиц,
Возвращается эхом продрогшим спешащих шагов.

Пересилив себя, безнадёжье за скобки поставив,
Оплачу неоконченной строчкой предъявленный счёт.
И скажу небесам: «В нарушенье неписаных правил
Пусть Верховный диспетчер одобрит команду на взлёт!»



НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ

21 августа

Номер в аэропортовой гостинице. Бежевые стены, запах хлорки.

Он включил телевизор — выключил. Перечитывал её сообщения. Пальцы тянулись к бронзовому пенни в кармане.

Подошёл к окну. Внизу, в снежной круговерти, одинокий аэродромный рабочий в оранжевом жилете расчищал путь.

Он заказал ужин. Еда осталась нетронутой. Вместо этого он написал стихотворение.



ГЛАВА 9

ДВЕСТИ ДВАДЦАТЬ ШАГОВ…



ХРОНИКА

Турбулентность над Гибралтаром. Он вцепился в подлокотники.

Шасси коснулись полосы аэропорта Мохаммед V. Тёплый ночной воздух, запах океана и жасмина. Паспортный контроль, багаж. И вот он замер в центре зала прибытия.

Она стояла у стеклянных дверей. Белое платье, шарф в руках. Между ними — двести двадцать шагов.



VERSUS

«Из всех аэропортов на свете
я выбираю тот,
где твой силуэт
всё ещё стоит у выхода на посадку…»
— Рик Блейн (Касабланка, 1942)

Город твой под крылом… Всё вернулось «на круги своя»,
И на оклик пропавшее эхо опять отвечает.
Турбулентность: разбита безбожно небес колея.
Страх — «к тебе не успею» — на шее ладони сжимает.

Мне бы жизнь отмотать, словно плёнку в кассете, назад,
И — как встарь — за плечами поникшие крылья расправить.
И взлетев, отыскать зачарованный временем клад,
И гореть, не сгорев, чтобы быть исключеньем из правил.

Мной нарушен запрет: обещанье тебя позабыть;
Никогда не звонить; не отыскивать повод для встречи,
И за тенью прошедшей любви по пятам не ходить —
Только доводам разума сердце больное перечит.

На губах от твоих поцелуев не стынет ожог,
В послевкусье разлуки — невзгоды полынная горечь.
Одиночество — тень антитезы по имени Бог,
И распадом иллюзий закончится всё, априори.

Я не знаю тех слов, что ты скажешь, увидев меня:
Лёд растает в глазах? Не останется взгляд равнодушен?
Разлетится ль на сотню осколков обиды броня?
Иль фальшивая нота тональность аккорда нарушит?

Боль дрожит мотыльком на холодных, бесстрастных весах.
Ожидание взвесить — мерила аптечного мало!
Силуэт твой в фойе промелькнул… Исчезает мой страх,
Двести двадцать шагов до тебя и до счастья осталось.



НЕВОШЕДШЕЕ В СТИХИ

6 апреля

Ночной воздух Касабланки — смесь океана, жасмина и выхлопных газов.

Он шёл к ней. Замедлялся, ускорялся, почти бежал. Пальцы сжимались и разжимались.

Она надела то же белое платье. В руке — бронзовый пенни.

Когда между ними осталось десять шагов, она улыбнулась. Уголками глаз.

Кто сделал первый шаг, он не помнил. Просто в какой-то момент они оказались в объятиях друг друга.

Осталось только настоящее. Два сердца. Небо над Касабланкой.



ПОСЛЕСЛОВИЕ: МЕЖДУ СТРОК

Эта история — о том, как память препарирует реальность. ХРОНИКА — скелет событий. VERSUS — кровь и боль. «НЕВОШЕДШЕЕ» — детали, без которых история теряет дыхание.

Читатель может ждать точки. Остались ли они вместе? Я не знаю. И не хочу додумывать.

Их встреча — не развязка, а кульминация. Момент, когда прошлое и будущее сошлись в одной точке. Что дальше — их дело.

Это повесть об одиночестве вдвоём. О том, что даже найдя родственную душу, мы остаёмся в своей вселенной. Обречённые переживать любовь в гордом уединении.



КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

К главе 1

Поль Боулз, «Под покровом небес» — роман американского писателя, опубликованный в 1949 году. Рассказывает о путешествии американцев по Сахаре, где экзотический ландшафт становится катализатором внутренних изменений. Экранизирован Бернардо Бертолуччи в 1990 году.

Пенни Эдуарда VIII — монета, отчеканенная в 1936 году за 325 дней правления короля Эдуарда VIII. Он отрёкся от трона ради брака с Уоллис Симпсон, американкой, разведённой дважды. На пробных монетах его профиль изображён без короны — символ жертвы, которую он принёс ради любви. Сегодня такие пенни — нумизматическая редкость.

К главе 2

Джозеф Конрад, «Теневая черта» — повесть 1917 года о переходе моряка через символическую черту взросления. Конрад писал: «Море стало испытанием, которое отделяло юность от зрелости».

Десятые склянки — во времена парусного флота склянки отбивали каждые полчаса, максимальное число ударов — восемь. «Десятые склянки» не существуют в реальной морской практике. По поверьям, это час, которого нет на часах, — время, когда «Летучий Голландец» принимает новый экипаж.

Уильям Кидд — шотландский моряк и капер, казнённый в Лондоне в 1701 году. Его история стала легендой: перед казнью верёвка порвалась дважды, что сочли «знаком дьявола». Образ Кидда вдохновил Р. Л. Стивенсона на создание капитана Флинта в «Острове сокровищ».

К главе 3

Поль Клодель, «Познание Востока» — сборник эссе французского поэта и дипломата, написанный под впечатлением от службы в Китае. Пустыня становится для него метафорой бренности бытия и одновременно — вечности любви.

Самум — от араб. «ядовитый ветер». Знойный ураганный ветер в пустынях Аравии и Северной Африки. По поверьям бедуинов, его дыхание сжигает всё живое.

Плывун — так в пустыне называют зыбучие пески. У кочевников Сахары есть поверье: «Плывун не прощает ошибок — он помнит всех, кто исчез в его глубинах».

Красный ветер — в пустынных легендах предвестник роковых перемен. У кочевников Сахары известен как «ирифи» — песчаная буря, окрашивающая небо в кровавые тона.

Камбиз II — персидский царь, чьё 50-тысячное войско бесследно исчезло в Сахаре во время песчаной бури в 525 году до н. э. Геродот описал это как одну из величайших загадок древности.

К главе 4

Федерико Гарсиа Лорка — испанский поэт и драматург, расстрелянный франкистами в 1936 году. Строка из неопубликованных записей 1935 года: «Последняя ночь — это когда тени становятся тяжелее тел» — метафора отношений на грани разрыва.

«Королевская рать» — аллюзия на английскую идиому "All the King's horses and all the King's men" из стихотворения о Шалтае-Болтае в главе VI «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла (1871).

К главе 5

Поль Боулз, «Под покровом небес» — цитата из романа, где персонаж Кит говорит о необратимости утраты. Боулз обыгрывает евангельское «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:2), трансформируя его в три города разлуки.

Чарльз Буковски — американский поэт и прозаик. Строка «my loneliness and I go out together like a man and his dog» из сборника «Love is a Dog from Hell» (1977). В тексте повести использована вариация этого мотива.

К главе 6

Альбер Камю, «Бракосочетание в Типаса» — эссе из одноимённого сборника. Камю писал о любви как о «последней территории свободы» в мире абсурда.

«Осанна» — фраза из Псалма 117:25 (118:25) в Танахе, мольба о спасении. В контексте стихотворения — отчаянная попытка найти выход в безнадёжной ситуации.

К главе 7

Поль Боулз, «Под покровом небес» — в адаптации: «Каждый рейс в Касабланку — это билет в одну сторону. Ты садишься в самолёт, но приземляешься в прошлом». Роман исследует тему бегства в экзотические страны как попытки убежать от себя.

Royal Air Maroc 221 — единственный прямой рейс Москва (Шереметьево) — Касабланка. Номер 221 отсылает к комнате Рика и Ильзы в фильме «Касабланка» (1942, реж. М. Кёртиц).

Следы Карфагенских подошв — отсылка к финикийским колониям в Марокко. Древний Анфа, располагавшийся на месте современной Касабланки, был основан финикийцами. В контексте цикла — символ исторических слоёв памяти.

К главе 8

Дерек Уолкотт — нобелевский лауреат по литературе (1992), поэт, часто писавший о состоянии «между мирами». Цитируется по разделу «The Hotel Normandie Pool» из сборника «Selected Poems».

Booking.com — международная система онлайн-бронирования, символ современной обезличенной мобильности.

Holiday Inn Express Moscow — отель в пяти минутах ходьбы от терминала D аэропорта Шереметьево. Типичное «не-место» транзита, лишённое индивидуальности.

К главе 9

«Касабланка» (1942) — фильм режиссёра Майкла Кёртица с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях. Фраза Рика Блейна «Из всех баров во всех городах мира...» стала одним из самых известных киноцитат. В контексте цикла она переосмыслена как символ верности одному месту и одному человеку.

«И возвращается ветер на круги своя» — библейский образ цикличности из Книги Екклесиаста (1:6). В тексте — метафора возвращения к отправной точке отношений.

«Гореть, не сгорев» — отсылка к стихотворению Марины Цветаевой «Попытка ревности» (1924) и библейскому образу неопалимой купины (Исх. 3:2) — символ любви, выдерживающей испытания.

Антиномия богообщения — отсылка к работе Николая Бердяева «О рабстве и свободе человека» (1939), где одиночество описывается как негативный слепок божественного.



Август 2023 — апрель 2025
Москва — Касабланка