Архив Распада

        АРХИВ
                РАСПАДА

        Диптих




Александр Лукин
2018—2025

АННОТАЦИЯ

«Архив распада» — роман-диптих, исследующий механизмы памяти и боли через строгую художественную форму. Десять диптихов, объединённых в два цикла («Каталог крушений», «Анатомия боли»), выстроены по единому принципу: клиническая проза — стихотворение — рефлексия — бытовая деконструкция.

Стихотворная часть подчинена абсолютному формальному единству: пятистопный анапест, семь строф, перекрёстная рифмовка. Этот математический каркас становится метафорой архива — методичной описи эмоционального хаоса. Ритмическая настойчивость анапеста передаёт необратимость распада, а строфическая точность превращает боль в универсальную формулу.

Стилистический сплав поэтической лексики с научной терминологией создаёт язык для препарирования чувства. Формальная строгость служит инструментом анализа, где архитектура текста становится метафорой архитектуры чувства.

ЭПИГРАФ

Распад — это не катастрофа, а процесс.
Медленный, методичный,
подчиняющийся своим законам.
Этот архив — протокол вскрытия чувства,
где каждая метафора — это диагноз.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перед вами — не просто сборник стихов и прозы. Это тотальный архив чувства, хроника его рождения, жизни и неизбежного распада. Это десять попыток описать одну и ту же боль, десять разных языков, на которых говорит отчаяние. От «Территории счастья» до «Бейрутской тишины» — путь длиною в семь лет, спрессованный в точные даты, метафоры и «неучтенные записи».

Главный герой этого романа — сама Память. Она выступает в разных ипостасях: хирурга, разбирающего архив («Диптих первый»); пассажира, застрявшего в аэропорту («Диптих второй»); сбитого лётчика («Диптих третий»); чумного доктора («Диптих восьмой»). Это универсальный язык утраты, где личное «я» растворяется в архетипах общечеловеческого горя.

Роман построен по принципу музыкального произведения: это сюита из десяти диптихов, где каждый имеет свою тональность, свой ритм и свое послезвучие.

К ИСТОЛКОВАНИЮ АРХИВА

Любой архив — не только память, но и её опись. Семь лет я вёл эту опись, не до конца понимая, что именно каталогизирую. Лишь теперь, перебирая папки с пометками «Территория счастья», «Сбитый лётчик», «Чумной доктор», я осознаю: это был не дневник чувств, а попытка создать их таксономию.

Каждый диптих — не глава, а отдельный опыт истолкования одного события через разные системы отсчёта. В «Территории счастья» я был картографом, наносящим на карту руины. В «Космическом слоне» — астрономом, измеряющим боль в световых годах. В «Чумном докторе» — патологоанатомом, вскрывающим заразность горя. Ни один язык не оказался достаточным — потому их и потребовалось десять.

«Неучтённые записи» — не случайные пометки. Это ключи к шифру. Они напоминают: распад начинается не с громких сцен, а с чепухи — невымытой чашки, засохшего кактуса из Икеи, курьера, перепутавшего коробки с книгами. Великие катастрофы складываются из микроскопических, почти бытовых трещин.

Завершая архив, я сделал главное открытие: мы ошибаемся, думая, что память хранит прошлое. Память — активный соавтор, постоянно переписывающий сценарий. «Архив Распада» — фиксация одного из бесчисленных вариантов этой правды. Не окончательной, но единственно возможной для меня между 2018 и 2025 годом.

Теперь, когда опись завершена, я могу закрыть папку. Не чтобы забыть, а чтобы прекратить работу истолкования. Архив выполнил свою задачу: перевёл хаос на язык протокола. А всякий протокол, как известно, после подписания подшивается в дело и передаётся в отдел вечного хранения.

---

Часть I: КАТАЛОГ КРУШЕНИЙ

«ТЕРРИТОРИЯ СЧАСТЬЯ»

«Мы оба попали в ловушку этих идеальных метафор. Вместо того чтобы орать и плакать, соревновались — кто изящнее простится».

АРХИВ БЕЗ НАЗВАНИЯ

В тот вечер архив сдался. Не я его разбирал — он сам распадался на глазах, и пыль вставала столбом, золотистая, как пепел от мостов, что мы когда-то жгли вместе. В каждой папке — не документы, а диагнозы. «Было». «Не случилось». «Навсегда». Я вынимал память по кусочкам, как хирург — аккуратно, почти без крови, но шрамы-то остаются.

Под пальцами — папка без названия. Вскрыл. Один лист. Стихи. Её почерк — сердце сжалось. Читаю и вижу её — не ту, что ушла, а ту, что писала это, заковывая нашу боль в безупречные строчки. В этой безупречности — особая жестокость.

«Территория счастья»... А мы там и правда жили. Не идеально — трещины по стенам, крыша течёт, — но своё. Теперь — «недоступна». Как пишут на обрывах.

Вожу ладонью по бумаге — ищу тепло её руки. И понимаю: мы оба попали в ловушку этих идеальных метафор. Вместо того чтобы орать и плакать, соревновались — кто изящнее простится. «Паритет обид» — это ведь не про чувства, это бухгалтерия краха. Наш диалог и вправду стал «гонцом неуслышанных слов». Так старались быть умными в своей боли, что забыли просто сказать: «Останься». А когда гонец доскакал — крепость уже пала.

Беру ластик. Не чтобы стереть строки — они въелись в меня, как клеймо. Стираю ту версию себя, что всё ещё верила в «пьедестал для пустой надежды». Методично, до крови, пока от нашей общей истории не остался только пробел. Между «до» и «после».

ХРОНИКА РАСПАДА

Территория счастья — отныне для нас недоступна;
по взаимным обидам достигнут давно паритет.
Я болею тобой всё сильней, — понимая подспудно,
что от хвори моей у целителей снадобья нет.

Полутень/полусвет — между явью и бредом граница;
на аорты разрыв — предпоследняя рифма и слог...
Но надсадно скрипя продолжает планета крутиться,
и есть пара минут, чтоб успеть дописать эпилог.

Вычищаю из хроник сердечных разлуки и встречи;
диалог наш — «гонец неуслышанных слов опоздал»*.
Впредь остаткам рассудка не буду напрасно перечить
и надежде пустой не рискну воздвигать пьедестал.

Отвергая сомненья, все папки с пометками «Было»
просмотрю, — откровенья души, напоследок, стерев.
Слишком много безумств, чтоб исправить их было под силу;
слишком мало причин трактовать, словно истину, — блеф.

Наш роман завершён — шансов ноль на второе изданье;
мне другим не бывать! Ты, конечно, не станешь другой!
Мы любовь не спасли — и «отдали овцой на закланье»,
и мечты в хрустале, словно вазу, разбили рукой.

В оправданье — ни слова, ни буквы найти невозможно,
и безмолвия крик, как упрёк, не упрячет вуаль...
Расставаться, что «рвать по живому» — и больно, и сложно;
не распутать узлы, не разрушив «молчанья спираль».

Всё прошло — и лишь паузы скрип в тишине повисает,
а в словах «до» и «после» тебя — кровоточит пробел...
Стёрты в пыль имена, и под кожу ненастье вползает,
и приглушенным эхом мой мир навсегда опустел...

*еврейская притча «Как важно правильно слушать»

Москва, 28.08.2018 – 12.07.2020 – 27.03.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Перечитываю эти строки — и больно. Не персонажам — живым людям, чью боль они хранят.

«Территория счастья» — не метафора. Это реальное место. Как дом детства, в котором теперь живут другие. Самое страшное — помнить каждый лучик света на том полу, но знать: это больше не твоё.

«Паритет обид»... Точно и беспощадно. Когда счёт взаимных претензий становится важнее самого человека. Уже не помнишь, за что спорили, но война идёт по инерции.

«Гонец неуслышанных слов» — это про нас. Вместо того чтобы слушать, мы составляли красивые послания. Говорили не то, что чувствовали, а то, что казалось достойным. Пока гонец скакал с этим изящным письмом — жизнь ушла вперёд.

«Мне другим не бывать! Ты, конечно, не станешь другой» — в этой покорности такая бездна... Боль меняет навсегда. Выжигает ту часть, что могла любить безоглядно.

А этот пробел между «до» и «после»... Кто не знает эту разделяющую черту? Вся жизнь — до и после. И шрам между ними не заживёт.

Пишу это — и понимаю: самая страшная боль безмолвна. Она не кричит, а раскладывает всё по папкам, даёт точные названия, составляет каталог утрат. В этом порядке — больше отчаяния, чем в любых рыданиях.

Простите за меланхолию. Просто чужая боль иногда отзывается так, словно это твоя. Хочется сказать тем, кто сейчас переживает подобное: вы не одни. Это общая на всех территория потерь.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

А начиналось всё с чепухи. Первые строчки родились в пробке на Садовом — понимал, что опоздаю на ужин ровно настолько, чтобы это стало метафорой всего нашего общения.

«Паритет обид» случился в мессенджере — мы одновременно отправили голосовушки, одинаковые по смыслу, но разные по длине. А «гонцом» стал курьер, который принёс вместо её вещей коробку с чужими книгами.

Наверное, все трагедии рождаются из такой мелочёвки. Просто потом мы облачаем её в красивые метафоры — чтобы оправдать, что большие чувства разбиваются о быт. Или чтобы скрыть: «территория счастья» терялась не в один момент, а по частям — в невыключенном свете, невымытой чашке и несказанном «извини».

Если вам кажется, что за этими строками стоит нечто возвышенное — вы правы. Если видите за ними нечто нелепое — вы тоже правы. Как в любом нормальном прощании — здесь есть всё.

---

«ТРИ ЧАСА И ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ»

«Рай не рушится в одночасье — его расформировывают. Как ненужный отдел».

ПРОМЕЖУТОЧНАЯ СТАНЦИЯ

Он стоял у окна с бокалом в руке, хотя было только три часа дня. Текила с соком — слишком сладкий коктейль для такого часа, но именно так, по её словам, «добавляют в реальность». За стеклом московский снег падал густо и безнадёжно, как пепел после пожара.

Аэропорт Домодедово. Три часа и пятнадцать минут до вылета. Не её рейса — того, что мог бы стать их общим, если бы не всё, что случилось между «давай попробуем» и «лучше не надо».

Он поймал своё отражение в стекле — размытое, растворённое в амальгаме городского пейзажа. Таким он и остался в её жизни: эпизодом, просквоженным насквозь. Крамольной идеей, зажатой между строк её нового сценария.

Они действительно ушли из Эдема. Того, что сами построили из утренних смс, совместных поездок в Икею и кофе в постель. Теперь этот Эдем нужно было упразднять — методично, как закрывают нерентабельный проект. Выключать свет, выбрасывать засохшие цветы, стирать общие фотографии из облака.

Его сердце сжималось, как те самые «туфли на выход», что она когда-то подарила со словами «на счастье». Башмачник бы не взял в починку — слишком старая модель, да и мода прошла.

Он допивал коктейль, чувствуя, как текила обжигает горло. Не Будда, не Аллах и не Христос — только этот кисло-сладкий обманчивый напиток помогал пережить три часа и пятнадцать минут до того, как её самолёт окончательно превратится в точку на радаре.

ХРОНОГРАФ РАССТАВАНИЯ

Три часа и пятнадцать минут до отлёта из Рая —
Мы ушли из Эдема, и нужно его упразднять...
Там — разруха и пыль, даже время хрустеть начинает
В шестерёнках часов, почему-то — запущенных вспять.

В амальгаме зеркал растворяются серые будни;
Ухватила за горло тоска, как английский бульдог...
И не стоит молиться Аллаху, Христу или Будде —
Надо просто добавить в реальность текилу и сок!

Сердце давит в груди, словно старые «туфли на выход» —
Их почтенный башмачник в починку уже не возьмёт...
И, вдобавок, судьба «ещё той оказалась портнихой»:
Всё, что мне ни пошила — нещадно, мучительно жмёт.

Мы живём в «ритме соло»* — и «сольность» не выйдет из моды;
Одиночество — чопорный гость за столом "five-o'clock".
Больно мне, что я в фильме твоём просквозил эпизодом,
Став крамольной идеей пролога, зажатой меж строк...

Режиссёром — не те; нам без кастинга выбраны роли —
Не осталось драконов, и нет ни цариц, ни принцесс...
С искушеньем влюбиться напрасно со Змеем боролись:
Оказался обычным барханом любви Эверест.

Непроглядный туман застилает руины иллюзий...
Мы дошли до последней черты по обломкам имён,
Но, придя в никуда, позабыли, откуда вернулись —
И тот адрес, увы, не найдёт ни один почтальон...

Прочь — сомненья и страх, предсказания лживых гадалок!
Без ответа оставлю входящий и срочный звонок!
Три часа и пятнадцать минут до «Начала» осталось —
Не исчерпан сюжет, не придуман ещё эпилог...

*«Жизнь в стиле соло» по Джейн Мэтьюз

DME, 13.11.2018 (1.30) – 28.03.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Перечитываю — и снова там, в том баре у аэропорта. Где время застыло между «ещё» и «уже нет». Где текила кажется панацеей, а сок — слишком сладким обманом.

«Три часа и пятнадцать минут» — не просто цифры. Это точное время агонии. Когда ты уже не вместе, но ещё не совсем порознь. Когда можно передумать, но понимаешь — не передумаешь.

«Упразднить Эдем» — какое точное, какое беспощадное выражение. Рай не рушится в одночасье — его расформировывают. Как ненужный отдел. Как проект, не оправдавший ожиданий.

Больше всего ранит образ «крамольной идеи, зажатой между строк». Мы все в чьих-то историях становимся такими — намёками на то, что могло бы быть, но не случилось. Сносками. Примечаниями.

А этот «Эверест, оказавшийся барханом»... Как часто мы готовимся к восхождению, а оказываемся в зыбучих песках. И чем больше пытаешься выбраться — тем глубже погружаешься.

Но в этих строках есть и надежда. «Не исчерпан сюжет, не придуман ещё эпилог» — значит, всё может измениться. Или просто начаться заново. Уже с другим человеком. Уже в другой истории.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Настоящее время отправления того рейса — 18:45. Но поэтическая правда оказалась важнее фактической. Как и то, что текилу с соком я на самом деле не пил — просто увидел у соседнего столика и представил, как могло бы быть.

Все эти «три часа и пятнадцать минут» мы действительно провели в баре. Молча. Она — рисуя что-то на салфетке. Я — считая секунды до неизбежного.

Иногда самые пронзительные стихи рождаются не из великих страстей, а из вот такой тихой, бытовой трагедии. Когда вместо драм и скандалов — просто два человека в баре аэропорта. И между ними — три часа. И пятнадцать минут. И целая жизнь, которая не случилась.

«СБИТЫЙ ЛЁТЧИК»

«Я не сбит, не упал – держит воздух, стекая с крыла».

ВОЗДУШНЫЕ ЯМЫ

Винт режет облака, как нож — сыр бри. Слева по борту — ночь, справа — ещё ночь. Где-то там, внизу, должны быть огни Шарджи, но я их не вижу уже час. Может, выключили. Может, просто закрыл глаза.

Штурвал сам ищет руки. Приборы врут — то ли из-за турбулентности, то ли потому что всё вранье уже въелось в сталь. Высота держится, но это обман. Я падаю. Медленно, почти изящно, как осенний лист.

В наушниках — тишина. Диспетчерская занята более важными переговорами. Кто-то садится, кто-то взлетает. Рутинная работа. А здесь, в этой кабине, — конец. Не громкий, не героический. Просто математическая погрешность.

Пальцы сами бьют по переключателям. Топливо — на нуле. Двигатель — с перебоями. Но странное дело — страх не приходит. Только облегчение, что скоро не нужно будет притворяться целым.

Где-то там, на земле, она пьёт кофе. Или спит. Или смотрит фильм, который мы хотели посмотреть вместе. Не знает, что я становлюсь частью океана. Что волны уже поют мне колыбельную.

И хорошо. Океан милосерднее людей. Он не задаст вопросов, не потребует объяснений. Просто примет, как принимал тысячи таких же сбитых лётчиков.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЁТ

«Сбитый лётчик» не должен коснуться земли... Океан
Милосерднее примет в объятья, без лишнего шума.
Скроет место паденья бесплотный, промозглый туман,
Хеппи-энд позволяя наивно и глупо додумать.

Кто-то может поверит, оставив горящей свечу,
А другая поймёт и на ноль перемножит надежды.
Одиночество хлопнет тяжёлой рукой по плечу,
И судьба «на глазок» (без лекал) перешьёт всю одежду.

Ночь не скоро уйдёт, и коптит, разгораясь, фитиль.
На полу недосмотренный сон, как перчатка без пары.
И придётся без торга отдать упованье в утиль,
Заменив волшебство семицветья палитрой нуара.

Я не вижу, но слышу – начался обратный отсчёт.
И не важно, что темп метроному неправильно задан,
Всё равно будет прав Соломон – «это тоже пройдёт»,
Хоть ещё много раз подниматься придётся... И падать.

Будет долгой зима, впереди снегопад и мороз.
И неспешно (на дюйм) каждый день приближает к итогу,
Только жаль, до сих пор нет ответа на главный вопрос –
За порог уходя, без ошибки ли выбрал дорогу?

Не подскажет никто... Не осталось друзей и врагов.
Сципион победил, Карфагенские стены разбиты!
И слонов Ганнибала не слышно тяжелых шагов,
Лишь кометы летят, как и встарь, не меняя орбиты.

На виниловом диске аккорд разорвала игла,
Нота «Си» сорвалась, босиком убежав от бекара.
Я не сбит, не упал – держит воздух, стекая с крыла,
И пропеллер поёт, словно струны цыганской гитары...

Sharjah, 17.11.2018 – 25.03.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Этот текст — не про смерть. Это про то, что происходит после. Когда ты уже сбит, но ещё летишь. Когда знаешь, что падение неизбежно, но продолжаешь держаться за штурвал.

«Сбитый лётчик» — метафора того состояния, когда ты выбит из привычной жизни. Когда всё, что было важно, вдруг теряет смысл. И остаётся только океан — бескрайний, равнодушный, но милосердный в своём равнодушии.

Образы Карфагена и Ганнибала — не просто красивые слова. Это отсылка к тем битвам, что мы проигрываем внутри себя. Когда рушатся не стены города, а твои собственные укрепления.

А вот эти строки... «Я не сбит, не упал – держит воздух, стекая с крыла». В них — вся суть. Мы все сбитые лётчики в какой-то момент. Но пока держит воздух — пока есть хоть капля надежды — мы продолжаем лететь.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Настоящих сбитых лётчиков в нашей семье не было. Зато был дед, который прошёл войну и никогда о ней не рассказывал. Сидел молча у окна и смотрел в небо. Может, он и был тем самым лётчиком — сбитым, но не упавшим.

А образ океана родился в Шардже, когда я смотрел на Персидский залив и думал, как легко его воды могут принять всё — и боль, и память, и самого человека.

И да — виниловый диск с цыганской гитарой действительно был. Его подарила она. Тот самый, где игла застревает в последней ноте...

---

«БЕССЕЗОНЬЕ ЛЮБВИ»

«Мы боимся нарушить введённые сверху запреты, / И холодный покой поменять на горячий пассат.»

ФЕВРАЛЬ БЕЗ СНЕГА

За окном — февраль, который забыл, что он февраль. Снега нет, вместо него — противный моросящий дождь. Словно сама природа сбилась с ритма. Как и мы.

Сижу у окна, смотрю на размытый мир за стеклом. На подоконнике — засохшая «Замерзшая Мечта». Помнишь, мы её купили в Икее в тот день, когда познакомились? Говорила, это — наш талисман. Теперь он умер. Как и всё остальное.

По телевизору опять говорят про карантин. Про то, что нужно держать дистанцию. Мы-то её и так держим — уже месяц. Только это не та дистанция, о которой они говорят. Наша — куда страшнее. Она — в сантиметрах между нашими телами в постели. В молчании за ужином. В пустоте вместо «спокойной ночи».

Пытаюсь позвонить. Набираю номер, вешаю трубку. Опять эти ночные звонки, после которых остаётся только стыд и тягостное похмелье. Ты не берёшь. И правильно делаешь.

На столе — колода карт. Раскладываю пасьянс. Не сходится. Как и наша жизнь. Флеш-рояль, который казался такой лёгкой добычей, превратился в засаленные карты с потрёпанными краями.

Где-то там, за дверью, шумит дождь. Как подвыпивший хам в подъезде. А я сижу в этой комнате и понимаю — мы обречены. Не вирусом. Не карантином. А чем-то более страшным — равнодушием.

КАРАНТИН ЧУВСТВ

Снега нет... Форс-мажор… Високосный февраль «вне закона»!
Дождь за дверью шумит, как в подъезде подвыпивший хам.
У «Замерзшей Мечты» закатилась под лавку корона,
И зима, как продажная нежность, пошла по рукам.

Наши дни огорожены наглухо рамами окон*,
На контакты с любимой наложен полнейший запрет.
На смягченье режима и встречу не слышно намёка.
От себя не сбежать, ведь душа – как чумной лазарет.

Я болею тобой до озноба, мурашек по коже,
И «замёрз до костей» без горячих, чарующих ласк.
И ночные звонки, как сирены пугают до дрожи,
И не всходят подснежники чуткости в стылости фраз.

Мы боимся нарушить введённые сверху запреты,
И холодный покой поменять на горячий пассат.
И в полярную ночь – превратились надежды-рассветы,
И почудилось вдруг, что напрасно был кто-то распят.

Мы бредём в «никуда», исчезаем вдали Атлантидой.
В бессезонье любви все признанья – чудоищный фарс!
В легких воздух остался на вдох предпоследний и выдох,
Флеш-рояль на руках стал набором засаленных карт.

Всё, что есть, я отдам, лишь бы только услышать: «Любимый!»
Не оставлю и медной копейки себе про запас!
Пусть косые дожди мою душу очистят от грима;
Аксиом заскорузлых смывая нетронутый пласт.

Ты меня по губам прочитаешь от корки до корки,
И возможно поверишь, что счастье твое – это Я!
Одинокий Пьеро из соседней и тесной гримёрки,
Подзабытый контакт в твоём списке под грифом «Друзья».

*с 20 февраля 2020 года в России были введены первые ковидные ограничения

Москва, 28.02.2020 - 29.03.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Перечитываю — и снова там. В том феврале без снега. В той квартире, где пахло одиночеством и несбывшимися надеждами.

«Бессезонье любви» — точнее не скажешь. Когда всё не вовремя. Когда зима без снега, весна без тепла, любовь — без любви. Карантин стал лишь удобным предлогом. Мы сами выстроили стены между собой задолго до того, как это стало официальной рекомендацией.

Самый страшный образ — «чумной лазарет души». Мы все тогда болели. Не ковидом — одиночеством. Страхом. Непониманием. И самый ужас был в том, что не мог обнять даже самых близких.

А этот «флеш-рояль», ставший «засаленными картами»... Как же знакомо это чувство, когда понимаешь: твой козырь оказался пустым. Что все твои козыри — блеф.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Тот самый кактус «Замерзшая Мечта» действительно был. Я его выбросил только в прошлом году. Он простоял на подоконнике пять лет — сухой, колючий, бесполезный. Как память о том, что даже самые красивые названия не спасают от реальности.

А раскладывать пасьянсы я научился именно в карантин. И до сих пор, когда не могу уснуть, раскладываю карты. Они никогда не сходятся. Но я всё равно раскладываю. Может, надеюсь, что когда-нибудь сложится.

---

«ТЕНЬ ЗА СПИНОЙ»

«Попутчик сварливый — лишь тень от меня за спиной».

НОМЕР, КОТОРЫЙ Я ЗНАЮ НАИЗУСТЬ

Опять набираю твой номер. Палец сам нажимает цифры — эти девять цифр, что врезались в память глубже, чем дата рождения. Слышу гудки. Сердце колотится где-то в горле. Бросить бы трубку, сказать: «Ошибся». Но ты берёшь...

Твой голос. Таким же было утро в Панаджи — помнишь? Мы сидели на причале, и ты говорила, что море пахнет свобода. А теперь между нами — море молчания.

Весь вечер раскладываю «Морской бой» на старом тетрадном листе. «Б-12, А-3»... Твои корабли давно потоплены, а я всё стреляю по пустым клеткам. Как в том Роченсальмском сражении — уже проиграл, но продолжаю сражаться.

На столе — колода карт. Туз пик. Когда-то мы строили из шестёрок королевские пары. Теперь туз бит шестёркой. Как в жизни — сила оказалась слабее подлости.

Говорят, время лечит. Врут. Время просто присыпает раны песком, как ту «Санта-Марию» у берегов Гаити. Кажется, корабль цел, но тронь — рассыплется в прах.

За окном — Москва. А я всё в том июне 2019-го. В Панаджи. Где ты смеялась, запрокинув голову, и в глазах были звёзды. Теперь звёзды погасли. Осталась только тень. Моя собственная тень, что преследует меня по пятам.

КАРТЫ СУДЬБЫ

Позвонить на зачёркнутый номер и бросить: "Ошибся!",
Но услышав твой голос родной — стать немного смелей.
Снять с души искалеченной слой отсыревшего гипса,
Понимая, что с каждым мгновением будет больней.

Девять кодовых цифр обжигают экран телефона,
И смиренно прошу у небес «милосердия квант».
Не под силу поверить, что счастье моё на ладони,
Как и в то, что Биче Сениэль лишь похожа на Грант*.

Повезёт мне однажды, но точно, увы, не сегодня —
Темнота окружает, как будто задули свечу.
На «Бегущей...» в порту убирают дощатые сходни,
Одиночеству снова по старому счёту плачу.

«Курс Норд-Ост»... Будет шторм... И шепчу, как пароль — твое имя,
Захлебнувшись от крика, едва не сорвавшись на стон.
Невозможно понять отчего же мы стали чужими,
Хоть в тебя и сейчас, как и раньше безумно влюблён?

Наши судьбы смешались, как краски на старом мольберте,
Неизменней и крепче, чем чувства у Бони и Клайд.
Повзрослев, мы всё чаще нуждаемся в сказочной Герде,
Ведь за внешней суровостью прячется маленький Кай.

«Бэ-двенадцать, А-три»… И под воду ушла бригантина,
И опять в Роченсальме* пылают мои корабли,
И списались на берег, состарившись, гардемарины.
В Сант-Никольсе каракка Колумба сгнила на мели****.

Все воздушные замки на рынке ушли за бесценок,
И туза перебила шестёрка — ведь козыри Пик.
В уравнении жизни не менее двух переменных,
И нередко любовь принимает значение — Икс.

Мне бы ночь пережить, и покинуть страну «Зазеркалье»,
Заменить свою кровь на бордо, и сбежать за мечтой.
Жаль, под ноги пустая дорога ложится спиралью,
И попутчик сварливый — лишь тень от меня за спиной.

*персонажи романа Александра Грина «Бегущая по волнам»
**морской бой — классическая игра из детства
***Второе Роченсальмское сражение 1790 года
****«Санта-Мария» Колумба сгнила на мели у Гаити

Пананджи – Москва 12.06.2019 – 19.07.2020 – 30.03.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Этот текст — про то, как прошлое становится тюрьмой. Когда ты заперт в клетке из «что было» и «что могло бы быть». Когда набираешь номер, который знаешь лучше собственного имени, только чтобы услышать: «Алло?» — и понять, что сказать нечего.

Образы Грина, «Морской бой», исторические баталии — всё это метафоры одной проигранной битвы. Битвы за любовь. За себя. За право быть счастливым.

Самая страшная строка — «попутчик сварливый — лишь тень от меня за спиной». Мы все в какой-то момент становимся своими же тюремщиками. Тащим за собой груз ошибок, как каторжник — ядро.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Тот номер телефона я до сих пор помню. Иногда набираю и слушаю гудки. Никогда не бросаю трубку — всегда дожидаюсь автоответчика. Может, надеюсь, что однажды ты снимешь. Хотя знаю — не снимешь.

А в Панаджи я больше не был. Лучше помнить его таким, каким он был тогда — с тобой, с солнцем, с запахом свободы. Чем видеть таким, каким он стал — просто ещё одним городом на карте.

Часть II: АНАТОМИЯ БОЛИ

«КОСМИЧЕСКИЙ СЛОН»

«Мы все немного космические слоны. Каждый несёт на своей спине тяжесть воспоминаний».

МОЛИТВА БЕЗ ОТВЕТА

Иногда кажется, что вся наша жизнь умещается в промежутке между двумя датами. Между Петрой и Москвой. Между «возможно» и «невозможно». Я сижу у окна и слушаю, как тикают часы — этот механический лекарь, бесстрастно отсчитывающий секунды до полного забвения.

За стеклом — город, залитый ночным светом. Я ищу наши звёзды среди рекламных огней, но нахожу лишь отражение своего лица. Оно стало старше. В глазах — та самая метель, что когда-то бушевала в сердце, а теперь улеглась, превратившись в вечную мерзлоту.

Ты когда-то сказала, что время лечит все раны. Но ты ошиблась. Время лишь меняет боль, делает её частью себя. Как песок в ракушке, который годами шлифует её изнутри, пока не превратит в жемчужину. Жемчужину печали.

Я достаю старую записную книжку. На обложке — отпечаток твоей помады. Внутри — стихи, которые ты никогда не прочтёшь. Стихи о космическом слоне, несущем на своей спине всю тяжесть наших несбывшихся надежд.

ВЕЧНОСТЬ НА СПИНЕ СЛОНА

Бесконечность строки отмеряю над бездной шагами,
Время – лекарь неспешно врачует ожоги потерь.
Не имеет значенья источник огня в фимиаме,
Прахом прах обернётся и в сердце затихнет метель.

На губах от желаний несбывшихся привкус полыни,
Тюк надежд иллюзорных старьёвщиком принят в утиль.
И никто не виновен из нас, и никто не повинен,
В том, что сказки из книжек всегда не похожи на быль.

Мы проходим этот путь как паломники — с пустыми руками и полным сердцем. Каждый шаг по этой земле — это шаг над бездной. А время... время действительно лекарь, но не тот, что исцеляет, а тот, что учит жить с шрамами. Как учат жить с отсутствующей limb — сначала невыносимо больно, потом привыкаешь, потом начинаешь чувствовать фантомные боли.

И этот огонь, что мы когда-то разожгли — был ли он священным или обычным? Теперь уже не важно. Важно лишь, что его пепел до сих пор на моих ладонях.

Расцарапали горло слова, что ещё не сказали,
Опасаясь подспудно – почувствуем холод в ответ.
Мы с тобой, словно двое влюблённых на зимнем вокзале,
И у нас на двоих лишь один на посадку билет.

Зимний вокзал... Помнишь, как мы стояли там, прижавшись друг к другу, пытаясь согреться дыханием? Твои варежки были мокрыми от снега, а в глазах — та самая надежда, что обжигает сильнее любого огня. Мы знали, что один билет, но всё равно надеялись на чудо. Как дети надеются, что сказка окажется правдой.

Неподкупная память листает былого страницы,
Приговор оглашён и пора на поклон к палачу.
Все пройдут тем путём, но вернуться назад единицы,
Те – кому наверху не задует Всевышний свечу.

Память — самый беспристрастный палач. Она не забывает ничего. Ни твоего смеха в машине по дороге в Акабу, ни слёз в аэропорту, когда ты улетала. Она хранит всё — каждую улыбку, каждое «прости», каждый взгляд украдкой.

А свеча... Иногда мне кажется, что нашу свечу задул не Всевышний, а мы сами — своим дыханием, слишком горячим, слишком страстным.

Очень трудно из плена иллюзий бежать на свободу,
Отстегнуть карабин и шагнуть без раздумий на трос,
И впервые увидеть, какие бывают восходы,
И быть может, впервые на свете — влюбиться всерьёз.

Я до сих пор не научился отстёгивать этот карабин. До сих пор вижу тебя в каждом восходе. До сих пор помню, каким бывает небо в Петре на рассвете — розовым, как твои щёки тогда, в том октябре...

По ночам пустоту обнимая, до хруста, руками,
Тишину раскалю и сожгу все свои корабли.
Наша ссора трагичней уэллсовских войн меж мирами,
И страшней, чем «Космический слон» Сальвадора Дали.

Эта пустота стала моим единственным спутником. Она молчалива, но её присутствие ощутимее любого физического тела. Иногда я разговариваю с ней — рассказываю о том, как прошёл день, что видел, о чём думал. Она не отвечает, но кажется, что понимает.

Я тебя попрошу: "Прогони эту зимнюю стужу!
И мне душу очисти серебряной нотою соль.
«Если звёзды горят — это точно кому-нибудь нужно!»
В звёздном свете как ветер стихает сердечная боль.

Звёзды действительно горят. Я вижу их каждую ночь. И верю, что кому-то это нужно. Может, тому одинокому путнику в пустыне, что идёт по нашим следам. Или тому поэту, что пишет эти строки, пытаясь превратить боль в нечто прекрасное.

Сердечная боль действительно стихает в звёздном свете. Не исчезает, нет — просто становится частью вселенной. Как и мы с тобой — две одинокие планеты на разных орбитах, освещённые одним и тем же светом.

Петра – Акаба – Москва 10.2019 – 7.03.2020 – 30.03.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Когда перечитываешь эти строки, понимаешь — мы все немного космические слоны. Каждый несёт на своей спине тяжесть воспоминаний, обид, несбывшихся надежд. И эта тяжесть иногда кажется невыносимой.

Но именно она делает нас теми, кто мы есть. Именно эти шрамы и раны — свидетельство того, что мы жили. Что любили. Что страдали. Что надеялись.

Самое удивительное в космическом слоне — не его размеры, а то, что он продолжает идти вперёд, несмотря на всю тяжесть своей ноши. Как и мы — шаг за шагом, день за днём, от одного восхода до другого.

И может быть, в этом и есть главное чудо — не в том, чтобы избавиться от боли, а в том, чтобы научиться нести её с достоинством. Как несёт свой груз космический слон — молчаливо, величественно, устремляясь к звёздам.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Настоящий космический слон, если вдуматься, — идеальный попутчик. Молчалив, не спорит о маршруте, багажное отделение практически безразмерное. Правда, кормить дороговато — звёздной пыли ему нужно немерено. И ковры от него чистить муторно. Но зато какая тень от него в знойный день! Целый парк отдыха, а не спутник.

А тот самый «Космический слон» Дали, между прочим, на самом деле называется «Искушение святого Антония». Вот уж кто меня понимает! Тот ещё знаток по части томления духа и прочих умопомрачительных пейзажей. Говорят, святой Антоний свои видения от неправильного питания ловил. А мы с тобой — просто от того, что слишком сильно хотели верить в сказку с небиблейским финалом.

Кстати, о пустоте. Она, если присмотреться, весьма тактильна. На ощупь — как бархат, если хорошенько разогнаться по спирали. И пахнет остывшим чаем и старыми книгами. В общем, не такой уж и плохой компаньон. Гораздо лучше, скажем, чем назойливый попугай или кот, который вечно норовит сесть на клавиатуру, когда пишешь диптихи.

Так что не стоит так драматизировать. В конце концов, быть слоновьим погонщиком на просторах Вселенной — тоже профессия. И билет, заметь, уже не нужен.

---

«ЭВЕРЕСТ»

«Иногда самые высокие горы вырастают не из камня, а из молчания».

КАРАНТИН НАД БЕЗДНОЙ

Комендантский час — это не про улицы. Это про души. Когда заперт в четырёх стенах собственных страхов, а за окном — та самая злая ночь, что длится уже пятый год. Включаю старый проектор, но пленки действительно рвутся, оставляя на стене лишь пятна света — как воспоминания, утратившие форму.

Тень любви... Она до сих пор бродит по опустевшему партеру. Иногда кажется, слышен шёпот из-за кулис — может, это ветер, а может, последнее невысказанное признание, застрявшее между рядами кресел.

«Неотложка» тогда пронеслась мимо нашего дома. Но счёт... Счёт платим до сих пор. Не деньгами — тишиной. Тем, что так и не решились сказать друг другу в тот апрель, когда мир остановился.

ПИСЬМА ИЗ-ПОД ГОРЫ

Все границы закрыты на ключ — не удастся вернуться,
Комендантский введён не на час, до скончания лет.
Наши общие судьбы как пленки магнитные рвутся,
Превращаясь в безмолвье отныне ненужных кассет.

Эверест стоит за окном. Не тот, что в Гималаях, а наш — из невысказанных слов и отложенных разговоров. Строили его годами, камень за камнем. Каждое «я обиделся», каждое «поговорим завтра» делало его выше. А когда поняли, что перелезть через него невозможно, — было уже поздно.

За окном злая ночь. Сколько их нам Всевышний отмерил?
Бесполезно считать – не сочтёт ни один счетовод.
Стала тенью любовь, заплутав в опустевшем партере,
В погорелом театре отныне никто не живёт.

Но в погорелом театре иногда включается свет. Один-единственный прожектор освещает сцену. И там — мы. Только другие. Те, что успели сказать главное. В параллельной вселенной, где пали Рим и Бергамо, но уцелели мы.

Пали Рим и Бергамо, но солнце восходит, как прежде…
Я не помню, когда перебили в полёте крыло,
И не помню, когда улетучилась дымом надежда,
И на цыпочках нужное что-то навеки ушло.

Нужное «что-то» — это рука в моей, когда смотрели на первый снег 2020-го. Это кофе, остывший на подоконнике, потому что ты отвлеклась на смешного голубя. Это миллион мелочей, которые и были жизнью.

Все однажды пройдёт… Даже каплей источится камень,
И брусчатка Милана сотрётся от пыли веков.
Только вот незадача, по-прежнему, в сердце я ранен,
Кровоточит повязка из строчек нежнейших стихов.

Эта повязка... Меняю её каждый день. Пишу новые стихи — о тебе, о нас, о том, что могло бы быть. Они не заживляют рану, но делают боль прекрасной. Как узоры на замёрзшем стекле.

Я шагну в твою ночь, преступив через страх и запреты,
И услышу твой SOS среди тысяч других позывных.
Миллионы вопросов, которые ищут ответы,
Прочитаю в глазах и отвечу на каждый из них.

SOS — это не крик о помощи. Это наш старый пароль. Тот, что придумали в Варадеро, когда тебе показалось, что мы потерялись. «Просто слушай моё дыхание», — сказал я тогда. И ты услышала.

Распадается время на строчки, тире, запятые.
Не приемлю бекар, признаю лишь команду – Диез!
Мы закончили бег и очки обнулили штрафные,
За спиною остался сомнений крутой Эверест.

Эверест остался позади. Не перелезли через него — обошли. По узкой тропинке, держась за руки. И оказалось, что с другой стороны — не пропасть, а долина, залитая утренним светом.

Варадеро – Москва 12.01.2020 – 5.04.2020 – 31.04.2025

ПОСЛЕ ВСЕГО

Иногда самые высокие горы вырастают не из камня, а из молчания. И самые долгие комендантские часы — не те, что объявляют власти, а те, что мы объявляем сами себе.

Но даже над Эверестом восходит солнце. Да, оно не растопит снега за пять минут. Но оно напомнит: любая гора — это всего лишь скопление маленьких камешков. И любой комендантский час — всего лишь промежуток между рассветом и закатом.

До сих пор расплачиваемся по тем счетам. Но теперь — улыбками. И тишина между нами стала не пустотой, а тем самым «бекаром», что смягчает любое «диез».

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Стихотворение «Эверест» было написано в апреле 2020-го, в сороковой день карантина. Поводом послужил курьёзный случай — попытка научиться печь хлеб на закваске. Та самая закваска вела себя как капризная муза — то требовала внимания в три часа ночи, то засыпала в самый неподходящий момент.

В один из таких ночных бдений, покрытый мукой и философскими мыслями о бренности бытия, смотрел на экран телефона. Ты прислала фото — тоже не спала и строила карточный домик. На фоне виднелась наша общая книга — «Восхождение на Эверест для начинающих». Ирония судьбы? Нет, просто жизнь.

А тот самый SOS? Это была просьба передать соль. Через два часа. Потому что «хлеб без соли — как любовь без глупостей, пресный». Вот так и живём — между Эверестом и панировочными сухарями. Но ведь получается, правда?

---

«ЧУМНОЙ ДОКТОР»

«Я — Чумной доктор. Тот, кого боятся. Тот, кто приносит весть о потерях».

ПРОТОКОЛ ОДИНОЧЕСТВА

Ночь действительно длинна. Особенно когда ты один в четырёх стенах, а за окном — город, застывший в немом крике. Воздух густой, словно его можно резать ножом. Таким же ножом, по лезвию которого иду каждый день, балансируя между рассудком и безумием.

Я — Чумной доктор. Тот, кого боятся. Тот, кто приносит весть о потерях. Моя маска — не только защита от вируса. Она — щит от чужих глаз, за которыми читаю один и тот же вопрос: «Это ты принёс нам смерть?»

Но я не приношу смерть. Я лишь считаю тех, кого она уже забрала. Считаю и шепчу их имена в подушку по ночам. Это мой единственный способ остаться человеком.

Голос Сан-Бьяджо действительно затих. Я помню его звучание — чистый, низкий бархат, плывущий над кипарисами. Теперь вместо него — сирены. Много сирен. Они звучат как реквием, который никто не заказывал.

ХРОНИКА УГАСАНИЯ

Ночь длинна... Бьётся кашлем мечта через горло наружу,
Мне бы только дожить до утра и увидеть рассвет!
И поверю тогда, что отступит «Уханьская стужа»,
И влюблённым в Вероне на встречу отменят запрет.

Рассвет... Он всегда наступает. Но каждый новый день приносит те же сводки, те же цифры, те же потери. Иногда мне кажется, что мы все стали героями плохого антиутопического романа. Того, что никто не захотел бы дочитать до конца.

Вечный город закрыт — неприступная крепость отныне,
В тишине низкий голос Сан-Бьяджо затих, словно стон.
И не вслух, как молитву, шепчу твоё нежное имя,
По прогнозу навек — лишь один беспросветный циклон.

Твоё имя... Я шепчу его, когда надеваю защитный костюм. Когда слышу чей-то плач за дверью. Когда понимаю, что ещё один пациент не доживёт до утра. Оно стало моей мантрой, моим оберегом. Хотя какой может быть оберег у того, кто сам стал частью чумы?

Свою тень с поводка отпускаю рукой непослушной,
И по грани сознанья иду, как по грани ножа.
И вступить не могу в обведённую мелом окружность —
Я ведь «Доктор чумной»! И моя почернела душа!

Эта окружность... Её рисуют вокруг меня взгляды прохожих. Отшатываются в метро. Переходят на другую сторону улицы. Я стал прокажённым в костюме химзащиты. Моя душа действительно почернела — не от зла, а от горя, которое пришлось увидеть.

Не хочу говорить: "Нас любовь никогда не дождётся",
Есть табу на слова, у которых синоним «не ждать»!
Но таможню пройдя, эмигрантом к нам счастье вернётся,
Вместе с нежным уколом меж рёбер, командой: "Не спать!"

«Не спать»... Это не команда. Это приговор. Я не сплю уже третью неделю. Страшные сны приходят и наяву. А счастье... Оно действительно стало эмигрантом. Приезжает редко и ненадолго, с обязательным карантином.

Я оглох от вопросов в глазах и от лжи во спасенье,
Мне бы веры в бокал — хоть немного, пол-склянки — плеснуть.
Чтоб во тьме, на краю, лицезреть чудеса воскрешенья,
И из тысяч дорог отыскать свой единственный путь.

Чудеса... Я видел их. Видел, как восьмидесятилетняя женщина боролась за жизнь и побеждала. Видел, как молодой парень угасал за сутки. В чудеса теперь веришь выборочно. Как в лотерею, где выигрыш — ещё один день жизни.

Стылый ливень с асфальта смывает, как грим, отпечатки,
Недосмотренных снов что не глядя отдал вполцены.
Очень хочется жить! Не споткнуться, упав на лопатки,
И аккорд дотянуть — до разрыва дрожащей струны.

Эта дрожащая струна — мое сердце. Оно действительно вот-вот порвётся. Но я должен дотянуть. До утра. До рассвета. До того дня, когда сирены смолкнут навсегда.

Избегая пустых обещаний и лживых наречий,
Рассчитавшись шагреневой кожей до кромки рубца.
Я вернусь в изначалье, в ту точку, что стало предтечей,
Бесконечной любви на пороге начала конца.

Вернуться в изначалье... Может быть, туда, где не было этой чумы? Где можно было дышать полной грудью, не боясь вдохнуть смерть? Где объятия не были преступлением, а поцелуй — смертельным риском?

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ: ПРОТОКОЛ БОЛИ

Этот текст не вошёл ни в один официальный отчёт. Его нет в статистике минздрава, его не найдут в архивах. Он остался на полях эпикриза, между строк протокола — чёрным по белому, написанный дрожащей от усталости рукой.

«Уханьская стужа»... Это не метеосводка. Это температура души, опустившаяся ниже нуля. А «обведённая мелом окружность» была не фигурой речи, а реальным кругом на асфальте приёмного покоя, за который не должны были заступать санитары с носилками. Мы жили в этих кругах, как в клетках, где каждый был и заключённым, и надзирателем.

История его такова. Ко мне поступил коллега. Мы боролись за него трое суток, пока дефибриллятор заряжался для очередного, уже безнадёжного разряда. В эти секунды, на обороте бланка анализа, и родилось: «Ночь длинна... Бьётся кашлем мечта через горло наружу». Он не выжил. А строчки — остались. Как крик в тишине пустого коридора в четыре утра, который никто не услышал.

«Шагреневая кожа» в финале — это не метафора, а диагноз. Каждый день нашей жизни тогда сжимался, отдавая кусок надежды за глоток воздуха. Мы расплачивались собой по частям. И сегодня, перечитывая эти строки, я снова чувствую тот холод — не костюма, а души, понявшей свою немыслимую цену.

«НУЛЕВОЙ ПАЦИЕНТ»

«Мы знакомы давно, но пока недостаточно близко, / Эту тонкую грань невозможно на глаз различить.»

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

Семь шагов от твоего подъезда до моей машины стали моей личной Голгофой. Каждый вечер я прохожу этот путь, ощущая, как груз сомнений звенит в кармане той самой «железной мелочью», что собирает бездомный у метро. Мы знакомы давно — слишком давно, чтобы быть незнакомцами, и недостаточно, чтобы называться близкими. Эта тонкая грань невидима глазу, но ощутима кожей — как изменение атмосферного давления перед грозой.

От тебя уже поздно уходить «по-английски» — ты давно выучила все мои привычки и способы бегства. Но ещё слишком рано просить запасные ключи — мы застряли в промежуточном состоянии, в подвешенной реальности между «возможно» и «никогда». Иногда я останавливаюсь посередине пути — между твоим окном и моим уходом. Стою, как пациент перед кабинетом врача, разминая в кармане смятый листок со стихами, что родились где-то между Акабой и Москвой.

Ты — мой нулевой пациент. Тот, с кого началась эта болезнь под названием любовь. И я — твой последний. Тот, кто пришёл уже тогда, когда лечить было поздно, а признавать это — рано. Нас любовь не вписала в реестр безвозвратных потерь, оставив дверь незапертой, а многоточие — незавершённым.

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Мы знакомы давно, но пока недостаточно близко,
Эту тонкую грань невозможно на глаз различить.
От тебя уже поздно пытаться «уйти по-английски»,
Но ещё слишком рано просить запасные ключи.

Оттого и стою нерешительно, словно в тумане,
Стал Голгофой – подъём на чужой коммунальный этаж.
Груз сомнений в душе, как «железная мелочь» в кармане,
Что на паперти в день собирает бездомный «алкаш».

Размешаю с Бакарди и фразы, и сноски, и числа,
И листая, как годы страницы своих дневников,
Пробегусь по следам, что оставили грустные мысли,
Возвратившись фалангой тяжелой печальных стихов.

Ощущаю, как пульс на запястье, биение строчки,
Нас любовь не вписала в реестр безвозвратных потерь.
Многоточие – жизнь, а не просто три чёрные точки,
Не защёлкнут замок и осталась не запертой дверь.

Мы способны дышать и верёвкой не связаны руки,
И сбежать не успел от перрона последний экспресс,
Не разрезали нежность стальные колёса разлуки,
И ещё не успели поставить обструганный крест.

Откровений не нужно, достаточно просто намёка,
Чтоб в душе замолчал погребальный набат тишины.
И в безверье надежда вошла с простодушьем пророка,
И тому простодушью никто не назначил цены.

Всё закончится там, где однажды и всё начиналось,
С ноты «До» к ноте «Си» перейдёт, словно знамя акцент.
И когда дверь откроешь, скажу виновато, устало:
«Не гони... Я – последний... Я – твой нулевой пациент».

Акаба-Москва, 1.10.2019 – 17.04.2020 – 1.04.2025

ПОСТСКРИПТУМ

Когда я пишу «нулевой пациент», я не просто играю в метафоры. Я вспоминаю, как впервые осознал, что любовь — это болезнь, от которой нет лекарства. Тот самый «груз сомнений в душе» — это не поэтический образ. Это вполне физическое ощущение тяжести в груди, когда стоишь под твоим окном и не можешь решиться на последние семь шагов. Эти семь шагов — расстояние между жизнью, какой она была до тебя, и той, какой она могла бы стать.

«Железная мелочь» — это не только сомнения. Это ещё и память о тех мелочах, что остались от нас: билеты в кино, общие чеки из магазинов, смс-ки, которые я перечитываю ночами. Всё это звенит в кармане, напоминая, что наша история стоила мне гораздо дороже, чем я предполагал.

«Коммунальный этаж» как Голгофа... Знаешь, я действительно считал ступеньки, поднимаясь к тебе. Их было ровно тридцать три. Случайность? Не думаю. Каждый раз это было восхождение на свою личную Голгофу — с надеждой на воскресение в твоих глазах.

Многоточие... Да, наша жизнь действительно превратилась в многоточие. Мы так и не поставили точку. Просто однажды перестали встречаться. Перестали звонить. Перестали быть необходимыми друг другу. Но дверь осталась незапертой. И я до сих пор иногда подхожу к ней, прикладываю ладонь к дереву и чувствую — где-то там, за этой дверью, продолжается жизнь, в которой меня нет.

Музыкальная метафора «с ноты „До“ к ноте „Си“» — это не просто красивые слова. Это наша с тобой история, уложенная в октаву. Мы начали с простой, чистой ноты, а закончили напряжённой, тревожной, требующей разрешения. Но разрешения так и не последовало.

Когда я говорю «я — твой нулевой пациент», я имею в виду не только то, что с меня началась твоя «эпидемия любви». Но и то, что на мне же она и закончилась. Я стал первым и последним. Началом и концом. Историей, которую ты перелистываешь, но не можешь забыть. Как не могу забыть и я.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Признаться, история этого стихотворения могла бы стать сюжетом для нелепого ромкома. Представьте: аэропорт Акабы, задержка рейса на семь часов, и я — единственный пассажир в баре, усердно делающий вид, что одиночество мой осознанный выбор. Бармен, похожий на героя старых голливудских фильмов, с сочувствием в глазах подливает виски. А я в это время на салфетке с логотипом авиакомпании пытаюсь доказать самому себе, что «недостаточно близко» — это философская категория, а не результат моей вечной нерешительности.

Тот самый ключ, который ты когда-то вручила со словами «на всякий пожарный», до сих пор лежит у меня. За четыре года он ни разу не пригодился — ни для твоей двери, ни для моего спасения. Иногда я достаю его и рассматриваю — такой блестящий, бесполезный артефакт из параллельной реальности, где мы могли бы быть счастливы.

А «нулевым пациентом» я назвал себя в тот день, когда понял: наша история была похожа на болезнь с бессимптомным течением. Ты — носитель, я — заражённый, а вылечиться невозможно, потому что ты уже давно выработала иммунитет. Остались только эти стихи — своеобразный медицинский отчёт о болезни, которой официально не существовало.

Примечание для будущих исследователей: все совпадения с романтической поэзией случайны. Автор просто пытался скоротать время в ожидании рейса.

---

«БЕЙРУТСКАЯ ТИШИНА»

«Нам с тобой в этой пьесе доверили главные роли, / Но забыли сказать, что играем не сказку — нуар.»

ПОСЛЕДНИЙ СЕНТЯБРЬ

Надежда — контрабандистка без гражданства. Она пробирается через границы времени, как тот самый луч света в домике Анны Франк. Моя московская комната стала камерой хранения несостоявшихся встреч. В телефоне — три слова от 4 августа 2020-го: «Я в порядке. Жди».

Жду. Пятый год пошёл. Я как тот сумасшедший картограф, который вычёркивает порты, ещё вчера кипевшие жизнью. Стираю память по крупицам, но шесть часов вечера не поддаются — они вросли в кожу. Этот оборванный аккорд над причалом. Это онемевшее сердце в бейрутском пожаре.

Нам вручили роли, но скрыли сценарий. Оказалось, мы не в сказке, а в нуаре, где все октавы сплошь в двойных бемолях, а верховному режиссёру претит чистота бекара. Иногда мне слышится, как струна рвётся на твоей гитаре — там, где Бейрут стал призраком.

Как назвать то, что между нами? Сложнее, чем расшифровать тишину двоичным кодом. Но я до сих пор, как мальчишка, готов отдать всё за одно движение твоих ресниц.

НОТЫ НА ПЕПЛЕ

У надежды, наверное, есть без таможни граница,
И так хочется верить, что лечат слова и стихи.
В дневнике Анны Франк за сентябрь сохранится страница,
И «кто истину ищет, обрящет» «страну для глухих».

Знойный ветер Сахары заносит песком отпечатки:
Прошлой жизни, любви, недописанных нежностью строк.
Слишком поздно искать аварийное место посадки —
Ожидания счастья закончен томительный срок.

Книгу судеб прочту... И, уверен, она не обманет.
Боль лопатку пронзит, зацепив рикошетом плечо.
И мой сдавленный крик пронесётся, и в воздухе канет,
И лишь эхо ответы найдёт на вопросы: «За что?»

Нам с тобой в этой пьесе доверили главные роли,
Но забыли сказать, что играем не сказку — нуар.
И что в наших октавах сплошные «двойные бемоли»,
А верховный продюсер не любит «обычный бекар».

Пальцы ранив, струна оборвалась на старой гитаре.
В шесть часов пополудни затих над причалом аккорд.
И дрожит онемевшее сердце в бейрутском пожаре,
И на карте картограф стирает исчезнувший порт.

Отношениям нашим названье придумать не просто —
Легче вычислить код тишины из нолей, единиц.
Всё, что есть у меня, я отдам, как влюблённый подросток,
За медлительный взмах твоих томных и длинных ресниц.

Я приду и рассыплю, как жемчуг, свои поцелуи,
И присяду к тебе на постель на краю сентября.
И губами на коже запястий твоих нарисую —
Обручальный эскиз, и он свяжет меня и тебя.

ПОСТСКРИПТУМ

Знаешь, «бейрутская тишина» — это не красивые слова. Это конкретно 18:00 4 августа, когда в порту Бейрута всё закончилось. Для мира — новость. Для нас — личная катастрофа.

Анна Франк здесь потому, что её дневник — такой же памятник недожитому, как и наши письма. «Страна для глухих» — про нас всех, кто кричит в пустоту.

Эти музыкальные термины — не для красоты. «Двойные бемоли» — это когда всё на тон ниже, в тени. «Бекар» — отмена, чистота — не понравилась верховному режиссёру.

А «обручальный эскиз»... Последняя попытка закрепить на бумаге то, что не вышло в жизни. Рисунок, который связывает, но не скрепляет.

НЕУЧТЕННАЯ ЗАПИСЬ

Стихотворение это началось с телефонного звонка. Ты звонила из Бейрута за час до взрыва. Говорила о ерунде — о погоде, о новой гитаре, о наших планах на сентябрь. А я смотрел в окно на московский дождь и думал, как смешна наша любовь в масштабах вселенной.

Потом связь прервалась. Навсегда. А я сидел с телефоном в руке и слушал гудки. Эти гудки и есть «бейрутская тишина». Она длится уже пять лет.

Строчки рождались сами — как судорога. Я писал их на полях газеты с фото разрушенного Бейрута. Между заголовками о жертвах умещались наши несостоявшиеся поцелуи.

Тот самый «обручальный эскиз» — не метафора. За день до взрыва ты прислала рисунок тату — два имени на запястье. «Сделаем, когда встретимся». Эскиз лежит в столе. Татуировку так никто и не сделал.

---

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА. К АНАТОМИИ АРХИВА

Иногда кажется, что всё началось с того ноябрьского вечера в Шардже. С просмотра «Английского пациента» и первых строф «Сбитого лётчика». Но это не совсем так. Настоящее начало всегда теряется во тьме, а то, что мы принимаем за него — лишь точка, где молчание наконец обретает форму.

Тогда, в 2018-м, я ещё не знал, что начинаю составлять архив. Мне просто нужно было найти слова для того, что не имело названия. Стихи рождались как крики в пустоте — отрывистые, бессистемные. «Территория счастья», «Тень за спиной», «Бессезонье любви» — каждый текст был попыткой описать один и тот же разлом, но с разных сторон.

Потом пришёл 2020-й. Карантин. Мир сжался до размеров квартиры, и в этой вынужденной тишине разрозненные стихи начали тянуться друг к другу. Сначала сложилась поэма — горькая, но всё ещё наивная попытка уложить боль в стройные строфы. Эпиграфом стали слова Ондатже о том, как в катастрофе обнаруживаешь в себе нечто запрятанное глубоко-глубоко.

А потом наступили пять лет молчания. Черновики покрывались пылью, обрастали пометками на полях — как будто архив жил своей собственной жизнью, без моего участия. Иногда я открывал папку, перечитывал — и откладывал. Ещё не время. Ещё не те слова.

Перелом случился внезапно. В 2025-м я снова взял в руки эти листки — и наконец увидел то, что было передо мной все эти семь лет. Стихи оказались лишь одной створкой диптиха. Им требовалась вторая — проза, которая стала бы хирургическим столом для вскрытия этих метафор. Все предыдущие годы я писал не поэму, а черновик к роману, который сам ещё не мог осознать.

Так родился «Архив Распада» — не история любви, а история её распада. Попытка не пережить боль, а препарировать её. Узнать, как устроен механизм горя. Что происходит с языком, когда он пытается описать непереносимое. Как из миллиона мелких, бытовых деталей — невымытой чашки, несказанного «извини», коробки с чужими книгами — складывается катастрофа вселенского масштаба.

Диптих оказался идеальной формой для этого. Две створки, смотрящие друг на друга:
— проза как попытка объективного, почти клинического описания
— стихи как квинтэссенция переживания, его ДНК
— «После всего» как анализ самого анализа
— «Неучтённая запись» как сбивающий пафос комментарий, напоминание о том, что даже «космические слоны» рождаются из сущей чепухи

Десять диптихов — это не десять глав. Это десять попыток описать одну и ту же боль на разных языках. Языке архитектуры, музыки, мифа, медицины. Ни один из них не может объять целое — только вместе они создают приблизительную карту территории, которую когда-то называли «счастьем».

Главный герой здесь — не я и не она. Главный герой — Память. Та самая, что перемалывает живое чувство в сухие категории: «Было». «Не случилось». «Навсегда». Я лишь пытался идти за ней по пятам, записывая, как она работает.

Это было нужно не для исповеди и не для терапии. А чтобы поставить точку. Закрыть архив. Потому что пока прошлое не описано, не каталогизировано — оно владеет тобой. Но стоит дать ему название, упаковать в папку и поставить на полку — оно становится просто ещё одним томом в библиотеке жизни. Его можно взять, перечитать, улыбнуться или поморщиться от боли. Но оно больше не диктует тебе правила игры.

«Архив Распада» — это и есть тот самый том. Я его написал, упаковал и поставил на полку.

Теперь я могу жить дальше.

Москва – Шарджа – Бейрут – Панаджи
2018 – 2025

---

СОДЕРЖАНИЕ

АРХИВ РАСПАДА
Роман-диптих

Александр Лукин

---

ПРЕДИСЛОВИЕ
5

ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ
7

---

ЧАСТЬ I: КАТАЛОГ КРУШЕНИЙ
9

ТЕРРИТОРИЯ СЧАСТЬЯ
11
Архив без названия
11
Хроника распада
13
После всего
15
Неучтенная запись
16

ТРИ ЧАСА И ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ
17
Промежуточная станция
17
Хронограф расставания
19
После всего
21
Неучтенная запись
22

СБИТЫЙ ЛЁТЧИК
23
Воздушные ямы
23
Последний полёт
25
После всего
27
Неучтенная запись
28

БЕССЕЗОНЬЕ ЛЮБВИ
29
Февраль без снега
29
Карантин чувств
31
После всего
33
Неучтенная запись
34

ТЕНЬ ЗА СПИНОЙ
35
Номер, который я знаю наизусть
35
Карты судьбы
37
После всего
39
Неучтенная запись
40

---

ЧАСТЬ II: АНАТОМИЯ БОЛИ
41

КОСМИЧЕСКИЙ СЛОН
43
Молитва без ответа
43
Вечность на спине слона
45
После всего
47
Неучтенная запись
48

ЭВЕРЕСТ
49
Карантин над бездной
49
Письма из-под горы
51
После всего
53
Неучтенная запись
54

ЧУМНОЙ ДОКТОР
55
Протокол одиночества
55
Хроника угасания
57
Неучтенная запись: Протокол боли
59

НУЛЕВОЙ ПАЦИЕНТ
61
Предварительный диагноз
61
История болезни
63
Постскриптум
65
Неучтенная запись
66

БЕЙРУТСКАЯ ТИШИНА
67
Последний сентябрь
67
Ноты на пепле
69
Постскриптум
71
Неучтенная запись
72

---

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА. К АНАТОМИИ АРХИВА
73