Письмо с фронта, Великая Отечественная

Здравствуйте, дорогие мама и брательник мой, Тимоха!
Пишет вам сын и брат, Санька.
Здесь меня правда называют Санёк, а командир Сан Саныч, потому как частенько ставит помогать раздавать солдатский паёк и когда очередь доходит до него он говорит, что я прям, как генерал, на самой верхотуре.
Он, конечно, шутит, но мне даже нравится, как-то по-доброму у него получается.
А на верхотуре, потому что подножка у котла высокая и я всех сверху вижу.
А ещё он всё время повторяет: «щи да каша – пища наша». А чего это повторять? И так понятно, что такая пища наша - службинная. Странный он немного.
Что ещё рассказать про себя? Вам, наверное, интересно узнать, как я служу.
Спешу доложить, что служу я исправно. Командир строгий, но справедливый, зря говорить не будет и всем нам лучше его слушаться.
Давеча Лёнька не послушал, так ему ногу оторвало. А не послушал, потому как сильно хотел до ветра, а вокруг-то мины, а командир говорит: «терпи, мол», но он не удержался и не послушал. Такие дела...
А я терплю, что ж делать? Ног-то у меня всего две, хочу сберечь, вернусь – спляшу под батькин баян.
Ох и отпляшем, когда вернусь! Я даже хочу батю попросить, чтоб пол укрепил, а то не дай Бог, провалимся, вот смеху то будет!
А может повезёт, так тётка Ира из соседнего двора патефон даст.
А от бати-то давно вестей не было, надеюсь, что он жив и здоров.
Как ваша рука? Помню ныла на непогоду, вы её даже платком обматывали. Растираете ли мазью, что фельдшер Нина прописала? Получилось ли ей в соседний городок к родным поехать?
Мама, знаю будете меня бранить, но я стал курить.
А ещё… Ребята говорят, чтоб не признавался, но я не могу вас обманывать. Бывает, что и спирта хлебну. Знаете, порой так холодно, аж прямо сил нет! А спирт помогает.
Но обещаю, вернусь – в рот не возьму! Да и батьку боюсь, помню его ремень!
Сами решайте, писать ему или нет, но будет лучше, если не напишите.
А, вот ещё что. Недавно к нам на фронт Утёсов приезжал. Ладный такой, в костюме. На улице холод, а он в костюме. Командир ему шинель принёс, а он говорит, мол: «Солдаты устали от шинелей, пусть порадуются». Вот же человек! Мы его на руки подняли, так он плакал от радости.
А может и не от радости, кто ж их знает этих артистов, отчего они плачут.
Может знаете, как дела у тётки Любы и Светки? Запала Светка мне в душу, приеду – женюсь!  Не серчайте, знаю, она вам не особо нравится, но ничего, привыкните. Нарожаем вам внуков, серчать будет некогда.
Светка-то мне пишет, но я хочу от вас знать.
Тимоха, ты тоже, если что знаешь, не скрывай. Пишите всё!
Жив ли ещё дед Панфил? Он же столько баек знает! Я теперь их здесь, ребятам рассказываю, а то скучно бывает, когда затишье.
Мама, завтра в бой, но вы сильно не переживайте. Я себя берегу, как вы и просили. Под пули зря не лезу. Воевать-то нужно, кто ж будет если всех перестреляют? Тут головой думать надо, нужна голова-то!
Ничего, живы будем – не помрем!
Вот война закончится, можно будет и не думать ни о чём.
Хотя о Светке я всё время думаю. Вот заноза!
На этом прощаюсь. Спать охота сил нет, глаза слипаются, боюсь не допишу, засну.
Тимоха, слушайся маму, помогай, ты теперь за старшего! Не спорь с ней, потому как мама всегда права и знает, что говорит!
Крепко обнимаю, ваш сын и брат, Санька.