Отзывчивое сердце Виктории Можаевой

ОТЗЫВЧИВОЕ СЕРДЦЕ ВИКТОРИИ МОЖАЕВОЙ
К дню рождения поэта

Скажу честно: для меня имя Виктории Можаевой – одно из крупнейших поэтических открытий последних лет. Мастерство подачи темы, доверительная и очень тёплая, иногда совершенно бездонная и к тому же бесконечно родная, исконная, русская интонация, православные мотивы и неординарная образность, строящаяся на сердечном знании, на острой наблюдательности автора, а ещё – на особом женском, добром и взыскательном уме, незыблемой нравственной позиции, материнской щедрости и силе чувств.
И что, может быть, особенно притягивает: хотя я и говорю об открытии, но речь идёт вовсе не о модном поэте, не о каких-то словесных выкрутасах, не о внезапном явлении – но о серьёзной, большею частью состоявшейся уже поэтической судьбе, в то же время судьбе современной нам, развивающейся одномоментно с личностью автора, впитывающей в себя сегодняшние события и эхо происходящего, саму эпоху.

Виктория и её муж, замечательный прозаик Александр Можаев, живут сегодня своей большой семьёй (у писателей – семеро детей!) в глубинке Донского края – в хуторе Тарасовского района с одноимённым названием Можаевка, что расположен на самой границе с Луганской областью…

Александра, выросшего в семье народного художника России, скульптора-монументалиста Николая Можаева, когда-то в московский Литературный институт им. М. Горького рекомендовал сам Шолохов. Кстати, именно в Литературном Александр и познакомился с юной Викой, ставшей его судьбой. Он – талантливый, самобытный автор нескольких сборников повестей и рассказов, публиковался в центральных российских журналах, писатель со своей концепцией добра и зла, с твёрдой гражданской позицией. Его герои, как и он сам, – из самой гущи народной, не понаслышке знающие, что такое пот и кровь тяжёлого труда, живущие одной жизнью с Россией, что бы с ней и в ней ни происходило, во всех хитросплетениях времён и событий.

А сама Виктория Можаева – тонкий и глубокий поэт, со своим философским взглядом на мир, поэт, умеющий проникнуть в самую суть явления, говорящий просто и в то же время мощно словно бы только о себе – но грудной и глубокий голос её звучит в потаённых уголках каждого неравнодушного ума, каждой русской души. Способность понять и прочувствовать боль и судьбу всякого человека, всякой малой былиночки – великий дар, высокое озарение и её поэтического пути, и её большого и вселюбящего материнского сердца. Недаром ведь, отвечая на мой вопрос, что для неё в творчестве самое главное, Виктория призналась: «Главным для поэта считаю отзывчивое сердце». На самом деле – исчерпывающий ответ!

Конечно, тема материнства, естественно ставшая частью жизни, не может не отражаться в творчестве, не напитывать его токами вселенской любви и сострадания. Очень показательно здесь стихотворение «Как мне нравится эта дорога!» – в нём звучит твёрдая и спокойная убеждённость в правильности избранного пути, та необходимая уверенность в себе, которая даёт чувство собственного достоинства и внутреннее самоуважение, ничего общего не имеющие ни с гордыней, ни с чванливостью. Автор создаёт образ дороги как символ судьбы – и слова ложатся точно, возвышенно и удивительно ясно:

Как мне нравится эта дорога! –
Всё идти бы, идти без конца.
Всё вокруг – понимающе строго,
Как в чертах дорогого лица.
Не лица, а, наверное, лика.
Не наряд на земле, а убор…

Эти стилистические антитезы (лицо – лик, наряд – убор) дают читателю углублённое понимание того, что для лирической героини (которая, безусловно, в данном случае слиянна с самим автором) её земной путь и есть её духовная стезя, то самое бытие, возвысившееся из быта. Поэт показывает покосившийся забор, оплетённый для надёжности придорожной повиликой, которая, поддерживая, не позволяет ему упасть – а далее происходит вот такое признание:

(…) Я ведь тоже могла «покоситься»,
Только дети меня оплели.
Побежали их лёгкие ноги,
Обметая с ромашек росу –
И иду я по этой дороге
И победное имя несу.

Сила, которую даёт семья, сила рода, сила дома в самом его и высоком, и глубинном трактовании – это то, что удерживает на плаву, что даёт крылья, что открывает горизонты и дарит смысл. Вообще в можаевском поэтическом пространстве всё туго переплетено – и мотивы материнства, и военная тема, и высокая гражданственность, и тонкий пейзажно-философский лиризм. Я в этом вижу не просто некое смешение понятий, идей, сюжетных линий и тем, но и по большому счёту – жанровую особенность всей поэзии Можаевой, идущую прежде всего от особенностей её личности: цельная, я бы даже сказала, цельнокроеная авторская личность – и поэзия такая же монолитно-цельная. Здесь усматривается своеобразный синтез жанров, прочный сплав многих и многих компонентов в единую матрицу стиха. Вижу в этом и общую органичность жизненной программы – ведь поэзия, как известно, это вовсе не умение рифмовать и уж тем более не правильное стихосложение, это – судьба.

У лириков часто бывает так, что всё познанное ими в процессе жизни, всё увиденное и услышанное, перетекая в их стихи, становится их частным переживанием, углубляет их личные эмоции, расширяет их собственные горизонты чувствования. Но у Виктории Можаевой несколько иной подход, иной угол зрения и, соответственно, иной масштаб. Её личное, напротив, выходит за рамки узкоиндивидуального и проецируется на общелюдское, помогая автору понять и почувствовать всё, что лежит вне плоскости её субъективного восприятия, её персонального пространства. И вот уже из её личного опыта материнства, из её женских переживаний и ассоциаций вырастает вот такое абсолютно философское, глубоко православное (и главное – поэтически всеобъемлющее!), а ещё подлинно общенациональное мирочувствование (стихотворение «Там, за степями, за ярами…»):

Там, за степями, за ярами,
В глубинке русской неизвестной,
Стояла женщина во храме
Перед Царицею Небесной.
Поклоны делала земные,
А стрелы сердце разрывали:
Два сына кровные, родные
Друг против друга воевали… (…)

Страшная эта, почти непосильная ноша любви к двум практически врагам, любви, в которой не может разорваться, не может быть поделенным надвое материнское сердце, ибо оба ребёнка любимы одинаково, ибо нет для матери различий ни политических, ни даже этических – только любовь:

Ей все слова казались лживы,
Одной мольбой глаза светились:
Чтоб оба сына были живы
И оба с миром воротились.

Как блестяще определил феномен материнской любви Теодор Драйзер в своём романе «Финансист»: «Любовь матери всесильна, первобытна, эгоистична и в то же время – бескорыстна. Она ни от чего не зависит». Именно «ни от чего не зависит» – а значит, и повлиять на неё практически невозможно, на это высокое бескорыстие. И в подтверждение этой материнской правоты, этой святой материнской справедливости и в то же время драматизма происходящего, ошеломительности внутреннего конфликта – последняя строфа, по высоте равная разве что симоновскому «Жди меня»:

…Как будет жить, внучат лаская,
В семье, покоем осенённой...
И кровью плакала «Донская»
Над головой её склонённой.

Это политики заставляют людей делать выбор, народы – страдать, семьи – распадаться, принимать решения, приводящие к тому, что полоса отчуждения режет буквально по живому, проходит через человеческие сердца и души… Это бизнесмены и дельцы постоянно подталкивают народы к выбору, который на самом деле есть принуждение и зачастую приводит их к собственному краху… Но перед материнским сердцем выбор вообще не стоит – ему равны абсолютно правый и неправый, белый и красный, «свой» и «не свой», ибо все дети – свои, все – кровиночки… Эта великая философия любви, выше которой нет на свете ничего, ещё острее проявляет и обнажает всё преступное безумие войны, всю крайнюю подлость решений мировой властной верхушки, всю её неприглядную, порочную суть и аморальность ради личных амбиций и выгод…

Отточенность и авторская уникальность слога, бесконечное милосердие ко всему живому, певучесть и музыкальность строки, интонационная узнаваемость стихотворений Виктории Можаевой – её визитная карточка, позволяющая читателю безоглядно погружаться в мир её раздумий и духовных щедрот.

Большею частью стихи Виктории такие светлые, чистые, иногда – абсолютно женские, такие доверчивые, потаённые, родные, что смотришься в них словно в речную гладь, словно говоришь с кем-то очень близким: то ли сам исповедуешься, то ли к исповеди прикасаешься душой… И вдруг – голос становится напряжённым, грозовым, и ноты берутся такой силы, что не каждой женщине по плечу, и мелодия обрастает мощными аккордами, богатой оркестровкой, переходя из лирично-певучего в симфоническое звучание. Кстати, как музыкант по первому образованию Можаева тонко чувствует музыку стиха и великолепно владеет всеми нюансами звукописи, эмоциональных обертонов. Таковы, например, стихи об Украине, о бандеровщине «На границе поспевает гречка» – сначала по сюжету очень личные (автор даже употребляет женские имена – Оля Казачкова, Лена, Галина, – словно говорит о ком-то знакомом, близком), они постепенно вырастают в величественную молитву о мире, о сострадании, о чуде любви:

(…) Я сплету бессмертник и калину,
Зверобой и дикий виноград…
Пропусти меня на Украину,
Европейской армии солдат!
Ты же слышишь, как зовут оттуда,
Всматриваясь вдаль из-под руки…
Пропусти! Яви такое чудо…
На могилы положить венки.

Ещё в 2010 году Виктория с горечью писала о происходящем с нашей братской страной (стихотворение «Рвутся связи, рвутся связи»), где всё теперь с ног на голову, потому что:

(…) Загуляла Украина –
Так, что шуму на весь свет.
Загуляла с кем попало,
Забродила злая муть…

И в конце – такое переворачивающее душу признание, в котором, кажется, произнесено самое главное, что болит сегодня в каждом из нас, в каждом человеке, в ком не умерщвлено человеческое:

Мчатся кони… «Гей, Маричка!
Разлетайтесь, пыль и хлам!»
Только кровь мою, сестричка,
Как поделим пополам?

Вот этот талант говорить о самом трудном просто, тихо, потаённо и больно на самом деле подключает все авторские признания и открытия к большой поэзии, напрочь выводит их из поля плоской патриотической патетики и политического кича. Так же достоверно и трагично звучат можаевские стихи о войне («Живём на краешке войны»):

Живём на краешке войны,
Сжигаем нервы и сердца,
Живём на краешке страны,
Которой верим до конца. (…)

Боль, горечь, истинность чувств слышатся и в стихотворении «Перестали мне сниться хорошие сны…», где поэт вводит в сюжет отголоски своих ночных видений, переплетающих явь и сон и становящихся единым кошмаром:

(…) Снится город, избитый, как русский в плену,
Снятся чёрные окна, пустые кварталы…
Это вправду случилось: я вижу войну.
Не в кино, не в бреду и не через порталы.
(…)
Это значит опять умирать молодым
И кому-то опять к матерям не вернуться.
И ползёт на Россию удушливый дым,
И так хочется мне наконец-то проснуться…

Те же боль, отчаяние, выкорчёвывающееся верой, чувство вины за всё и всех и великая материнская печаль – и в стихотворении «Кто прав из нас, кто виноват?..», написанном ещё в 2014 году:

Кто прав из нас, кто виноват?
Свалилось горе, нету дна.
Кому-то в рай, кому-то в ад,
Колосья падают... Война. (…)

Нельзя не отметить такой особенности: технически можаевские стихотворения так слеплены, что почти вовсе не ощущается авторского насилия над формой – смысл и чувство, образ и мысль в них всегда первичны, а форма просто не мешает стихам родиться, состояться, прозвучать. И надо сказать, что вот такая нехитрая, в русле классического стихосложения лепка на самом деле достаточно непростой путь, выбранный современным автором, особенно в наши дни, когда версификация взошла на высочайший уровень, из-за чего часто почти невозможно отличить действительно истинного поэта от всего лишь техничного стихотворца. Но именно в таких стихах отчётливее виден потенциал автора, его талант к отбору самых нужных слов и красота, ясность, выверенность авторской мысли.

Весьма символично в этом смысле замечательное стихотворение «Возьму этот день на ладони» – здесь прослеживается удивительно деликатная, филигранная работа, в которой вроде бы и слов-то нет (настолько слова кажутся грубыми в этом тонком шитье!) – только монолог души, воплощённый в образах неимоверной концентрации и прозрачности одновременно… И в этом русле особенно высоко и внятно звучат можаевские православные мотивы. В одном из стихотворений – обращении к Богу на Страстной седмице – слышен трудно сдерживаемый крик души:

(…) Я прошу у Бога
То, чего нельзя:
Ты взгляни на нашу
Ледяную тьму,
Дай полегче чашу
Сыну Своему,
Пусть Креста не будет –
Пожалей, любя... (…)
(«Как щебечут птицы»)

Этот крик-молитва – явление просто запредельной боли за вновь воюющую Родину, за каждого убиенного солдата, за каждое не дождавшееся материнское сердце… И, пожалуй, это как раз тот случай, когда градус такой боли не способен передать читателю, обывателю, нашему соотечественнику, больше никто: ни СМИ, ни ТВ, ни политики, ни политологи, ни новомодные актёры, ни надрывающие горло певцы – никто. Только поэт, резонирующий своим отзывчивым, а значит – обнажённым сердцем и создающий невероятно точные словоформы, попадающие в солнечное сплетение читательского восприятия, способен пробить эту стену, достучаться до каждой апатичной, безучастной, спящей, жующей сено обыденности души. Достучаться, встряхнуть, заставить ужаснуться, передать боль из рук в руки, довести до катарсиса – и вылечить от равнодушия, страха, уныния, бездействия и безверия… Но порой поэту и самому нужна помощь и поддержка – и тогда возникают молитвы, обращённые словно и вне, и внутрь себя одновременно, как в стихотворении «Подставьте мне плечо, святые и пророки…» Сильнейшее произведение, в котором лирическая героиня признаётся в своих страхах и тяжёлых снах и просит Господа честно во всём разобраться и дать всем, вовлечённым в тяжкий конфликт, возможность покаяния и спасения…

Сама Виктория считает, что на её творчество прежде всего оказали влияние Тютчев, Заболоцкий и, конечно, Анатолий Жигулин, который был у неё руководителем творческого семинара в Литературном институте. (Удивительная, кстати, удача – застать живым Жигулина, побывать на его семинарах, прикоснуться к его высокой и трагической судьбе, причаститься к его чистому, родниковому таланту!) О, безусловно, автор лучше других знает и чувствует истоки своего вдохновения, пути рождения собственного слова! Но мне видится в стихах Виктории ещё и связь с рубцовским методом познания мира (впрочем, в чём-то это тоже тютчевская ветвь русской поэзии) – хотя бы в той же поистине сакральной близости к природе, в ощущении нерасторжимого родства и единения со всем сущим. Помните последнюю строфу у Рубцова в его «Тихой Родине»:

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.

А у Можаевой эта мысль продолжается, высвечивается и преломляется, звуча несколько по-другому, с другими оттенками. Как один из ярких примеров хочется привести стихотворение «Куда ведёт дорога эта?..»:

Есть у души свои смешные,
Лишь ей знакомые ходы –
И вот деревья, как родные,
Руками машут от воды.

«Деревья как родные» – это про ту же самую «кровную связь», о которой когда-то говорил Рубцов. Но можаевское понимание этого родства ещё жёстче и очевидней, где-то – и бескомпромиссней. Она не просто принимает мир природы в свои объятия и чувствует в нём себя родной, но и противопоставляет его миру людей (явно не в пользу последних):

С людьми я запросто расстанусь
И не заплачу, уходя…
Блаженной дурочкой останусь
Среди полей, среди дождя.

Жить «блаженной дурочкой» в родстве с природой, по её гармоничным законам, в её живых и бесхитростных пространствах, по Виктории Можаевой, куда как предпочтительнее, чем слыть своей среди прагматичных и не всегда праведных представителей рода человеческого… И потому, наверное, так добра к ней и щедра малая родина, где

Цвет сурепки, как свечку,
Я в ладонях держу.
В эту мелкую речку,
Словно в небо, вхожу…

Отсюда – и это пронзительное по своей искренности и чистоте признание: «Лучше места, чем это, // Не ищу на земле». Отсюда же и такие звонкие, говорящие образы: «Неожиданно осень пришла, // Обняла меня крепко за плечи» (из стихотворения «Я хожу по земле, как в гостях); «Я люблю песчаные дороги, // Голубую тонкую полынь…» (из стихотворения «Отчего глаза мои не строги…»); «Одно остаётся: ходить босиком, // И музыку слушать в берёзовых сенях, // И плакать украдкой над каждым цветком, // И около речки стоять на коленях» (из стихотворения «Ещё я умею ходить босиком») – и так далее, таких примеров предостаточно – хоть отдельный сборник составляй!

Когда поэт находит в себе эту поистине космическую связь с душой природы и в ней черпает своё вдохновение, он подпитывается такой силищей духа и такими токами жизни, знания и переживаний, которые задают всему творчеству и невероятную высоту полёта, и почти непостижимую глубину проникновения в суть любого события или явления, характера или образа.

Очень точно увидел и выразил это когда-то советский литературовед, один из лучших российских критиков Вадим Кожинов. Он утверждал: «Рубцов показал, что издревле основой жизни русского человека является единство с Божественными силами Природы…» Вот здесь содержится крайне важная мысль: единение с природой – это не только свойство отдельной души, возможно, и очень высокой и мудрой, но и показатель принадлежности к определённой культуре, традициям, народу. Быть и ощущать себя частью Природы в самом высоком, православном, гуманном смысле – это не просто нравственно и мудро, но и очень по-русски.

А что же мир людей? Здесь тоже можно почувствовать себя «своей», «родной», и если не встретишь понимания в ближнем круге, не беда – всегда есть счастливая возможность найти «своих» в других эпохах, других пластах времён. Для Виктории Можаевой нет временны;х границ, это ведь сущие мелочи для тех, кто прозревает прошлое и будущее (совершенно по Цветаевой, которая говорила о современнике, «глотателе газетных тонн»: «Двадцатого столетья – он, // А я – до всякого столетья!»). И потому в представлении Можаевой все, с кем можно найти родственную духовную связь, живы – вне зависимости от того, когда они в реальности существовали на земле (стихотворение с подзаголовком «Читая Литературную энциклопедию»):

Ищу своих – в подтекстах биографий,
В стихах и письмах, и в молчанье их.
В бесценном хламе старых фотографий
Ищу своих.
(…)
В многосплетениях словесной вязи
Душа найдёт, чему ей должно внять.
Таинственно-непобедимой связи
Нам не разнять. (…)

Вот этот внутренний запрос, этот душевный крик – «Ищу своих!» – характерен опять-таки для судьбы и души состоявшейся, зрелой, опять-таки – цельной, когда ни минуты не хочется тратить на «не своё», на чужаков – ибо усилия рядом с ними бесплодны, надежды – напрасны, а попытки быть понятым – тщетны… И только поиск «своих» приводит к нужным встречам, нужным книгам, нужным взаимодействиям, дающим и вдохновение, и утешение, и защиту. Когда судьба пишется так, как создаётся микеланджевская скульптура, где ради главного отсекается всё лишнее, получается истинное произведение искусства, вернее – истинный путь силы, а значит – большая и цельная дорога жизни. А потому и рождается вот такое, простое и естественное, как дыхание:

Как мне нравится эта дорога! –
Всё идти бы, идти без конца…

А эта дорога – без конца и есть. К России. К читателю. От отзывчивого сердца поэта – к каждому чувствующему, живому человеческому сердцу. Далеко за пределы не только собственной мысли, но и собственного существования. Ибо – пределов у неё нет.