Я не хотел быть другим

Я не хотел быть другим, искал себя в тумане,
Среди чужих зеркал, потерянных обманов.
В душе пылал огонь и рвалось сердце рано,
Отчаянной строкой, нестройным фортепьяно.

Наивный мальчишка в мечтах парил свободно,
За облаком зари, туда, где солнце сродни.
Но заблудился где-то в мире холодном,
Где каждый сам за себя, в пустыне безводной.

Он видел свет в ночи, в надежде и в дожде,
Сияние в глазах, что промелькнут во лжи.
Где правда спрятана меж теней и вражде,
И узел на сердце развязать уже сложней.

Любил он верить, что найдёт свой путь,
Сквозь чащу сомнений и житейскую муть.
Но дым остался — лишь пора блуждать и грусть,
И пустота внутри, что нечем больше заполнить.

В сердцах порой горит огонь неугасимый,
Тоской по чистоте, по истине святой.
И хоть судьба порой бывает необъяснимой,
Она вела его израненной рукой.

Он в тумане шёл, забирая с собой мечты,
Что становились всё призрачней и тусклей.
Но ветер унес все детские залеты,
Развеял по мирам, оставив лишь рубцы.

Теперь лишь дым и память о том, кем был,
О смехе звонком, что будил по утрам сад.
В душе осталось всё, что времени не поддалось,
Заветный уголок, где не смолкает шум листвы.

Наивный мальчишка — в песнях и стихах,
В аккордах тишины, в немом вопле души.
Живёт в душе, что с кем-то днём и ночью спит,
И шепчет сквозь года: «Не дай мечте уснуть».

Он просит иногда: «Останови мгновенье,
Верни тот старый сон, ту речку и качели».
Но время — кузнец, оно не знает сожалений,
И красит сединой когда-то огненные вихри.

И видит он во сне тот дом на склоне горы,
И маму у окна, и песню до зари.
Но просыпается в другом, чужом ему пространстве,
Где ставни закрыты на все его замки.

Он пробовал носить удобные одежды,
И говорить как все, и думать в рамках «надо».
Но в сердце поднималась буйная мятежность,
Срывая маску с чуждого обряда.

Его душа — родник, что ищет своё русло,
Сквозь толщу скал и плит, сквозь глину и песок.
Пусть замедлят бег подземные теченья,
Но им нельзя не биться, не стремиться на восток.

И падал он не раз, стирая в кровь ладони,
И плакал от стыда, что вновь не смог, не тот.
И ночь была темна, беззвёздна и бездонна,
Казалось, что внутри последний свет умрёт.

Но утром, сквозь туман, пробивался лучик алый,
И снова в нем вставал тот мальчик озорной.
Он отряхал с себя остатки тех ночных скитаний,
И шёл вперёд, ведомый лишь своей звездой.

Он научился жить с своей неугасимой болью,
С её огнём, что опаляет и хранит.
Он сделал её другом, своей тайною, своей жизнью,
Той силой, что его сжигает и палит.

И в дыме, что остался от несбыточных атак,
Он различал черты грядущего рассвета.
Не всё, что унеслось, становится тоской и мраком,
Что истлело — было почвой для семени и света.

И в мире холодном он отыскал родные души,
Не многих — двух-трёх, что горели тем же огнём.
И в тишине с ними ему уже не стало скучно,
Они делили хлеб, сомненья и псалом.

Они не говорили: «Будь таким, как мы»,
Они молчали рядом, понимая суть.
И в их глазах он видел отблеск той же тьмы,
И тот же свет, что пробивался как-нибудь.

И мальчик понял вдруг, бредя по прежней колее,
Что быть другим — не значит изменить себе.
Он шлифует алмаз в граните и руде,
Чтоб стать собой, пройдя сквозь толщу всей земли.

Тот туман не враг, не вечная темница,
А лишь условие для ясности самой.
И в нём рождаются и песня, и станица,
И каждый шаг в нём — выбор между тьмой и льдом.

И пламя в сердце — не для гибели и тлена,
А чтобы освещать свой собственный маршрут.
Чтоб видеть, как сгорают в нем семена измены,
И как сквозь пепел росток упрямый прорастёт.

Теперь он смотрит вдаль, не закрывая веки,
Принимая холод и ночной дождь как благословение.
И в грусти есть покой, а не одни упрёки,
И в одиночестве — души преображение.

Наивный мальчишка не умер, не исчез,
Он стал фундаментом, основой и корнями.
Он больше не парит в небесных поднебесьях,
Но стал землёй, что дышит вечными дождями.

И в песнях, и стихах живёт его дыханье,
В том свете, что он видит в надвигающейся тьме.
Он — незаживший шрам, он — вечное исканье,
Он — тот, кем я был, и тот, кем стал уже.

Так пусть же дым клубится, пусть туман ложится,
В них скрыта тайная, ведущая нить.
Душа не может до конца измениться,
Ей суждено гореть, искать и вечно выть.