Дохляк

Солнце пекло нещадно, выжимая последние соки из бетона и людей.
Наша стройка гудела, как растревоженный улей: грохот перфораторов,
визг болгарок. Костяк бригады, были людьми закаленными – руки в
мозолях, спины в солевых разводах, взгляды привычно цепкие.
Сила здесь была не в словах, а в умении поднять, удержать, поднести.
И тут появился Он.               
 Каждый день, словно тень наваждения, к забору подходил парень.
Худой – не просто худой, а прозрачный, как стекло. Казалось, сильный
ветер разнесет его в пыль. Кожа, натянутая на острых скулах, синеватые
круги под огромными, лихорадочно горящими глазами. «Дохляк» – беззлобно
окрестили его ребята. Он робко ловил взгляд, мямлил что-то о работе.
Мы предлагали – разгрузить паллеты, подмести мусор, сбегать за водой.
Ответ всегда был один: нервный взгляд в сторону, невнятное бормотание
и отказ. Непонятно было, чего он хотел. Словно призрак голода и
отчаяния, он витал рядом, вызывая смесь брезгливости и непонятной
жалости.               
В тот злополучный день я приехал на стройку. «Дохляк», как обычно,
пришел. Ребята, уставшие от его назойливости, махнули в сторону бытовки:
 - Мастер там, к нему иди!
 А меня-то там и не было. Бытовка – наш маленький мирок: запах махорки,
старые куртки на гвоздях.
 В моем пиджаке, висевшем на спинке стула, лежала выручка за неделю –
деньги на зарплату ребятам, на материалы. Деньги, за которые мы все
вкалывали.
Когда я подошел к рабочим, они встретили меня усмешками:
—Ну что, бригадир, нашел работу своему дохляку? – спросил Семен,
самый здоровый из нас.
 - Какому дохляку? – не понял я.               
 - А который к тебе в бытовку заходил, только что! – пояснил другой. 
Ледяная струя пробежала по спине. Я рванул к бытовке. Дверь была
приоткрыта. Внутри – пустота. И тут меня словно молотком ударило
по голове. Кинулся к пиджаку. Внутренний карман – пуст. Сердце ушло
в пятки, а потом бешено заколотилось где-то в горле, не от того,
что деньги пропали, а от обиды, что тебя обчистили.            
   Выскочил на балкон бытовки, вцепился в перила и увидел: на соседней
стройке, метрах в ста, поднялся шум. Несколько здоровенных мужиков
выталкивали кого-то за ворота, осыпая пинками. Я узнал эту жалкую,
судорожно мечущуюся фигуру дохляка! Он вырвался и побежал в сторону
трассы.
 —Держи его! – заорал я.
Семен и Петрович рванули за мной. Погоня была короткой. Мы настигли
его уже у самой трассы. Он сразу лег, свернувшись калачиком, прикрывая
голову трясущимися руками. Семен взял его за шиворот и поднял, как
тряпку, и грубо выдернул у него из внутреннего кармана мой кошелек.
Деньги были целы.
Я подошел ближе. Он поднял голову. И впервые я разглядел его. Это было
не лицо, а маска страдания. Кожа – тонкая, пергаментная, с
проступающими синими жилками. Глаза – огромные, полные животного
ужаса и безысходности. Он не плакал, он хрипел, задыхаясь от страха.
«Прозрачный», – пронеслось у меня в голове. Словно стеклянный.
Хрупкий до немыслимости. Видны были все косточки, впадины.
Бить «это»? Отвратительно. Бессмысленно. Петрович положил свою сильную
руку на его плечо, он прогнулся.
 Вдруг кто-нибудь увидит. Стоим возле трассы. Трое сильных мужиков
держат один скелет.
 Какая-то машина остановилась, не знаю для чего, и спрашивает:
—Ребята, помощь нужна?
Это было как издевательство. Мне, поскорее захотелось бросить его
тут и уйти, чтобы не опозориться.
Парень опять спрашивает:
—Может, милицию вызвать?
—Да, — говорю я, и какое-то облегчение. Беру трубку:
—Ребята, вам домушник нужен?
Дежурный отвечает:
—У нас своих хватает!
—Мое дело предложить! Ну что, отпускать?
Вдруг, смотрю, в нашу сторону бегут строители с соседнего дома.
А у него еще оставались деньги. Спрашиваю:
—Ты что, там тоже взял? Если взял, отдай их и сам убегай, а я им
передам. Если они тебя поймают, то тебе точно конец.
Он посмотрел на них и понял, что тут благородством не пахнет.
Лучше подчиниться. И, отдав деньги, дал стрекача. Парень на машине
как немой свидетель смотрел и ничего не говорил.
— Отпустите его, – тихо сказал я, перехватив занесенную руку Семена.
—Что? Он же ворюга! – возмутился Петрович.
—Посмотри на него, Петрович! – резко оборвал я. – Бить нечего.
Он и так еле дышит. Отпусти.
Семен разжал кулаки. «Дохляк» метнул на нас безумный взгляд и побежал,
спотыкаясь, в сторону леса и исчез в кустах.

Возвращались молча. На стройке нас встретили любопытствующие взгляды.
—Ну что, проучили костлявого? – спросил кто-то.
—Нет, – ответил я.
—Не стал. Испугался! – С насмешкой пробурчал Семен.
 – Испугался, что дружков своих приведет! Отомстит! – С иронией спросил
один из рабочих.
—Дружков? – усмехнулся я. – У него и сил-то нет, чтобы мстить.
Просто… бить нечего там. Пусто. Стеклянный он.
Ребята переглянулись, пожали плечами. А Семен и Петрович обиделись,
что не дал похвастаться силой над дохляком. Всю неделю ребята обсуждали
мой поступок. Почти каждый из них жалел, что не оказался там, возле
трассы, лицом к лицу со смертельной опасностью. Вернее, с «дохляком».
Они бы показали свою силу и смелость. Прошла неделя. Казалось, история
закрыта. Но эхо ее оказалось громче, чем я думал.
На пустыре рядом с нашей стройкой расположилась шумная компания местных
пацанов. Музыка, бутылки, смех. Наши работали, стараясь не обращать
внимания. К вечеру один из пацанов, может из-за жалости, подошел к нашим:
—Эй, ребята! Хватит вкалывать! Идите к нам, выпьем по-братски! Отдохнете!
Ребята вежливо отказались: работа, устали. Парень, слегка задетый отказом,
пошутил:
—А то мы вашу стройку взорвем!
Шутка. Глупая, пьяная шутка.
 На следующее утро я застал картину, от которой кровь застыла в жилах.
Мои сильные ребята, эти здоровенные мужики, которые ворочали плиты и не
боялись высоты, суетились у бытовки. Лица – серые, глаза бегают.
Они торопливо совали свои вещи в рюкзаки и сумки. Собирались уходить.
— Что случилось? – вскричал я.
—Стройку взорвут! – выпалил Семен, и в его глазах читался настоящий страх.
—Кто?
—Местные пацаны сказали вчера!
—Да они же пьяные баловались! – не поверил я.
—Они вчера грозились! Сказали – взорвем! – повторил Петрович, трясясь.
—Ну и пусть! – закричал я, теряя терпение. – Какое вам дело? Взорвут стройку,
не вас же!
—А вдруг вместе с нами? – прозвучал жалкий, полный ужаса вопрос.
Я уговаривал, убеждал, кричал. Бесполезно. Страх, парализующий, сидел в них
крепко. Они тряслись. Эти богатыри, которые могли скрутить любого «дохляка»,
дрожали от пустой угрозы пьяных подростков. Я не знал, что делать и как
сообщить руководству. Позору не оберешься. Стыд то какой.
От безысходности пошел на пустырь. Нашел ту самую компанию. Поругал их за то,
что отвлекают ребят от работы. А про «взорвать» ни слова. Стыдно стало
унизить своих ребят.
 — Брат, извини, вышло по-дурацки! Хотели угостить! Больше не будем!
Но, к сожалению, было уже поздно. Мои работники стояли, как стадо испуганных
овец. Уговоры не помогали. Страх оказался сильнее логики, сильнее денег,
сильнее всего. Им было страшно.
Стройка встала. Из-за трусости.
Я смотрел на опустевшую площадку, на брошенные инструменты. И вдруг меня
осенило, как гром среди ясного неба. Почему они так легко согласились
тогда бить дохляка? Почему так рьяно бросились в погоню? Потому что он
был дохлый, хилый, беззащитный. Против него они чувствовали себя сильными,
храбрыми. Это придавало им уверенности. Но стоило столкнуться с угрозой
невидимой, исходящей от шумной, непонятной группы, – их «стальные нервы»
превратились в желе. Не было перед ними хрупкого «стеклянного человека»,
на котором можно было выместить свою мнимую храбрость. Оказалось, их сила
была лишь оболочкой, ширмой, за которой скрывалась обыкновенная,
неприкрытая трусость перед неизвестным.
Трусость часто маскируется под показную храбрость, направленную на
беззащитных, но стоит возникнуть реальной, пусть и иррациональной
опасности – и фанерный фасад храбрости рассыпается.