Ч. 5. Глава 29. Дом, который построил страх

После репетиции сон пришёл к Зацунэ не мягко, а как удар — будто та самая мелодия, которую они выстрадали с Паркером, врезалась ей в грудь и вытолкнула из реальности. Она проснулась в доме, который знала до каждого скрипа — доме детства, где всё было одновременно знакомо и странно искажено.

Она шла по коридору босыми ногами. Свет из окон был тусклым, будто солнце решило заглянуть ненадолго и тут же отступить. Комната её маленького «я» была пустой, воздух был густ и тёмен. Она звала: «Мам?» — и голос её звучал крошечным эхо. Коридор вдруг растянулся, становясь длиннее, стены сжимались, и в них пропал свет. Где то рядом раздалась тонкая, тревожная тема — те же ноты, что она слышала сегодня с Паркером, мелодия шла по краю слуха, как предвестник.

Пол был испачкан: чёрные пятна, будто краска, размазанная полуобвалившимися шагами. Они тянулись вдоль коридора и вели в комнату, где на стене висела её акустическая гитара — та самая, которой когда то она ударила отца. Сердце защемило от узнавания, она бросилась к гитаре, радость от детской находки вспыхнула и тут же померкла. В одно моргание корпус в её руках превратился в обломок грифа: в пальцах — деревянная щепа и тёмное пятно, и она почувствовала, как что то липкое течёт вниз. Она подняла взгляд, и мир куполился от безумия.

Дальше — комната с гробом. Вокруг низкий, гулкий шорох, будто всё пространство просится наружу. У гроба сидела Хацунэ Мику, но моложе, девчушка в старой одежде, её лицо было каменным, и из тех камней медленно текли слёзы. Она повернулась к Зацунэ и, не поднимая голоса, прохрипела: «Что ты наделала?» — и в этих трёх словах был не упрёк, а приговор, который тянулся веками.

Сердце Зацунэ рвануло — она вырывается из комнаты, бежит по коридору, который теперь стал лабиринтом кошмара. В дверях мелькнул силуэт отца с разбитой головой, образ дрожал, как старая пленка. Она пытается убежать от этого, от вины, от памяти, от звука гитары, от падающих картин. Но коридор вокруг начинает гореть: пламя ползёт по карнизам, лак на раме пузырится, её родная акустика уже окутана жаром, а плакат Хацунэ Мику оторван и догорает, шепча чужую славу.

Она проснулась резко — светлое утро, но мир вокруг плыл, как волна. В её голове ещё звучал мотив, сердце колотило так, что казалось, лопнет. Она пытается сесть, но тело не слушается, комната начинает вращаться. Это была не квартира детства — это та, которую для неё снял Синдзи: просторная, чужая. Кажется, вот вот станет светлее, но шаги в соседней комнате разрезали воздух.

Он вошёл спокойно, с тем же обаянием, с которым привык к её слабостям. В руке у него был пустой шприц — пустой, но нечистая мысль проступила в её голове мгновенно: не просто инъекция, а контроль. Его голос был мягок, но от него веяло льдом:

— Куда же ты собралась, милочка?

Она попробовала встать — силы едва были. Он подошёл ближе. Она начала ползти, пытаясь уйти, а он тянулся и шептал, будто успокаивая ребёнка: «Убийца». Слово ударило сильнее удара — не потому, что правда, а потому, что его губы превратили её в суд. Он попытался прикоснуться, и тогда в ней что то щёлкнуло: часть страха обратилась в ярость. Она отбила его руку и, к удивлению своему, почувствовала прилив сил. Встав, она бросилась по коридору в поисках спасения.

В следующей комнате — ужаснее всего — лежали Паркер и Мори, связаны по рукам и ногам, рты замотаны, лица бледные. Они были без сознания, словно поставлены на паузу. Сердце Зацунэ упало, происходящее было слишком реальным, чтобы быть просто сном. Синдзи догнал её на пороге, его улыбка стала жестче.

— Ну вот и всё, — сказал он легко. — Сейчас я тебя освобожу, спасу наконец то.

Он достал зажигалку Zippo и, как будто это был ритуал, стал смотреть на комнату. Её взгляд упал на ковёр — он был пропитан бензином, блестел в утреннем свете как предвестник конца. В руке у него зажигалка заплясала в воздухе, он метнул её. В замедленном движении она увидела, как лёгкий металл летит, и в этот кадр словно вложили сцену из своего прошлого: на расфокусированном фоне в коридоре стояла Хацунэ Мику — её глаза горели не слезами, а пламенем. Зажигалка упала.

Пламя охватило ткань. Паркер и Мори вспыхнули, как порох. Тепло и запах горящего, потом — смолистая, черная дымка, и крики, которые не были её, но звучали в голове.

Она попыталась закричать, но звук застрял у горла. В тот самый момент, как будто кто то вырвал пробку из реальности, она проснулась в постели и кричала во весь голос, слёзы обагряли подушку. Это был кошмар, но кроваво настоящий. Через несколько минут, дыша прерывисто и с трудом, она убедилась: рядом нет огня, её друзья в порядке, но тело дрожит так, будто оно всё ещё горит. Она пыталась успокоиться, обняла колени и спустя какое то время, иссушённая и пустая, снова заснула — но уже с тяжестью на груди, от которой не было избавления.