Хроника соразмерности

ХРОНИКА СОРАЗМЕРНОСТИ

(Повесть в десяти диптихах)

Александр Лукин

2020 – 2024



ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Перед вами — хроника одного путешествия. Не в пространстве — в чувствах, четыре года. От опрометчивого шага под сентябрьским дождём до последнего рубежа, за которым пустота.

Эта книга не линейна. Десять попыток остановить время, десять срезов одного состояния, десять диптихов, где проза, стихи и постскриптум сплетаются в одно. Они сохранили свою первоначальную форму — как письма, которые бережно хранят, даже не перечитывая.

Страна Оз, возникающая то тут, то там, — не отсылка к сказке. Это личная мифология, способ говорить об ином измерении. Туда уходят несказанные слова и несделанные шаги.

«Хроника соразмерности» — о том, как двое ищут общий масштаб для своих вселенных. И о том, что иногда единственно возможной соразмерностью оказывается боль от их несовпадения.

А.Л.



Глава первая. ОПРОМЕТЧИВЫЙ ШАГ

ПРЕДЧУВСТВИЕ ОПРОМЕТЧИВОСТИ

Их встреча началась не со взгляда — с прикосновения. Сентябрьский дождь загнал их под узкий козырёк остановки, руки сами потянулись к упавшей папке. Пальцы столкнулись. Секунда — и вспышка узнавания, и паническое отведение глаз, и сломанная улыбка.

Вечером из рукава его пальто выпал смятый лист. Она писала: «Устроена жизнь — виток по спирали. А мы застреваем в пути...»

Утром Боинг уносил его в Гавану. В кармане, рядом с посадочным талоном, мялась та самая записка. Над Атлантикой, в болтанке, он вновь вчитывался в строчки и думал: гаванский ром лучше подходит для турбулентности — и той, что снаружи, и той, что внутри.

Через неделю пришло письмо. Конверт пах океаном. «Мой прелестнейший Ангел...» — начиналось оно.

Он писал о закатах над Карибским морем, она отвечала стихами. Слова переплетались в танце, где каждый шаг был и обещанием, и прощанием. «Иногда мне кажется, — написал он однажды, — что эти письма — как спасательный круг в океане одиночества».

В душные вечера рассудительность отступала, и на бумагу прорывалось: «Я, кажется, сдаюсь тебе в плен...» — чтобы тут же осечь себя.

Когда он написал о возвращении, в письме появилась горькая нота. Она поняла: он боялся не встречи, а её будничности.

В последнем письме, перед её днём рождения, он пожелал задуть над тортом лукавые свечи — не считая. И добавил: «Самая большая смелость — не в опрометчивом шаге, а в умении удержать хрупкое возможное, не дав ему разбиться о реальность».

Они не надеялись, что жизнь станет идеальным стихом. Скорее — сбивчивой речью.

И, сам того не ведая, он уже сделал свой опрометчивый шаг — не в будущее, а в вечное «застревание». Пока жизнь описывала новый виток, его сердце навсегда осталось под тем сентябрьским дождём.

ОПРОМЕТЧИВЫЙ ШАГ

Устроена жизнь так – виток по спирали,
А мы застреваем в пути.
Ошибка!!? Но где? В середине? В начале?
Ответ на вопрос бы найти...

А.К.

Мокрый снег опоздавшим на сутки экспрессом пойдёт,
И погаснут все свечи, зажжённые в полночь о нервы.
В голове неродившихся слов завершится подсчёт,
И в строфе каждый слог превратится в ударный – и первый.

Станет миг уловимым едва, словно запах Dior
На запястьях безумно красивой и гордой испанки...
И под стук кастаньет оборвётся гитарный аккорд,
Растревожив, как SOS, безнадежьем отбитой морзянки.

Сновидением чувственным ночью приходишь ко мне,
Согревая дыханием ноты отыгранной встречи...
И на счастье расценки растут – экспонентой в цене! –
Чтоб упасть поутру, словно шаль на опавшие плечи.

Старый мир мой разбит – до строки стихотворной ужат!
Я сдаюсь тебе в плен и бросаю штандарты без боя!
И воскликну: «Виват!» – когда нежный и острый твой взгляд
Простынь в спальне разрежет на белые флаги покоя!

И поверю тогда, что зима не придёт никогда!
И холодный январь в наши двери стучаться не будет!
И семейств Капулетти – Монтекки – затихнет вражда!
И объявит Пилат: «Иешуа – суду не подсуден!»

Улетай, мой прелестнейший ангел! До завтра! Пока!
И назад возвращайся – Галлея озябшей кометой!
Сигаретным туманом растает глухая тоска,
И наполнится сон миллионом щемящих сюжетов...

Разрушай Карфаген... О минувших – годах не жалей!
И над тортом задуй, не считая, лукавые свечи!
Мы поверим в любовь – и сбежим из Театра теней! –
Даже если и скажет оракул, что шаг опрометчив...

P.S.

Осенью 2020-го в Гаване мне казалось: расстояние лечит. Что если улететь за океан, все эти «застревания в пути» останутся в московской слякоти. Не остались.

Сидел в кафе «El Baturro» у окна, пил их знаменитый горький кофе, переписывал строчки. Боялся пафоса, боялся фальши. Когда пришла строка про «Театр теней», понял: это не про бегство. Это про возвращение. Всегда про возвращение.

Через два года кафе было закрыто. На дверях — ржавый замок и табличка «Se vende».

А.Л.
Гавана — Москва
Ноябрь 2020



Глава вторая. Я ПРОПАДАЮ БЕЗ ТЕБЯ...

МЕТЕЛЬ В ФЕВРАЛЕ

Он пропадал в ней. Не физически — он по-прежнему жил в своей квартире, где сумерки крались по стенам, словно лис. Но с того вечера у лифта, когда она, смеясь, бросила небрежную фразу, а он не нашёл ответа, с ним начало твориться необъяснимое. Сначала ушёл сон. Потом утренний кофе стал горчить. А однажды он поймал себя на том, что не узнаёт собственное отражение.

Её сообщения приходили редко — сухие строчки, которые он разбирал на атомы. Расстояние между ними измерялось теперь не километрами, а невысказанными словами: «привет», «как ты», «я скучаю».

Иногда под утро ему чудились её шаги за дверью. Он замирал, прислушивался — но слышал лишь собственный пульс. Одиночество набрасывалось из каждого угла.

Он писал ей длинные письма и сразу удалял. Слова казались предателями: они ложились ровными строчками, а внутри бушевала метель.

Они замерли на пороге. Либо оттепель, либо окончательный холод. «Между нами — один звонок», — думал он, сжимая безмолвный телефон.

Он продолжал пропадать. Снова. В который раз.

ТОЧКА КИПЕНЬЯ

Без тебя пропадаю без вести — трёхтысячный раз,
На исходе зимы, на пороге весенней капели.
Замерзаю — без ласковых слов и сочувственных фраз, —
Заплутав, словно пушкинский путник, в февральской метели.

Темнота за окном заползает в квартиру, как лис.
Жар под кожей бушует, и голос дрожит от волненья.
И тот жар мне не сбить — ни на градус по Кельвину вниз, —
Даже если и взбесится ртуть перед точкой кипенья.

В чёрном небе фонарщик, хмельной, зажигает огни;
Шум утих городской — перекрёстки дорог опустели.
И тенями встают персонажи прочитанных книг
По углам тесных комнат, похожих на душные кельи.

Одиночество — волком — бросается из пустоты,
И слова из стихов о любви разрывает на слоги...
И клыками усталое сердце дерёт в лоскуты,
И в груди пробуждается чувство неясной тревоги.

Снова счётчик, незримый, считает Земли оборот,
И опять солнца диск устремился на запад с востока.
И поверить охота в премудрость — «что это пройдёт», —
И Надежда войдёт — с простодушной улыбкой пророка.

Мы для встречи повторной отыщем весомый предлог,
И сквозь пальцы песком — суета просочится, мирская.
Между нами — пространство в один телефонный звонок,
И каких-то — коротких — полшага от ада до рая.

Я дошёл до черты — за которой спасения нет,
А душевная боль превышает размер анапеста.
Между нами — дистанция в слово простое «Привет» —
Что прочтёшь между строк на конце торопливого жеста...

P.S.

Три года — с декабря 2021-го по февраль 2024-го. Не рифмы искал — не хотел признавать: «полшага от ада до рая» не метафора, а точное измерение.

В зале ожидания Курского вокзала перечитывал эти строчки. Рядом люди спали на чемоданах, пили кофе из автомата, говорили по телефону: «Я скоро, я уже». Между нами — один звонок. Всего один. Я его не сделал.

В стихотворении «трёхтысячный раз». А на самом деле было четыре тысячи двести тридцать семь.

А.Л.
Декабрь 2021 — Февраль 2024



Глава третья. ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ОЗ...

ПЕРЕВРАННЫЙ ФЕВРАЛЬ

Февраль того года случился с подвохом. Он перевирал не только стихи — саму память. Ударные слоги в старых письмах проваливались в безударность, даты расползались, как чернильные кляксы.

Огонь пришёл не внезапно — он тлел годами в недописанных фразах. А потом разом охватил все корабли, что ждали у причала. Они и не могли уплыть — адресаты скрылись за грифом «Секретно», стали призраками.

В доме, где когда-то жили книги, пахло пеплом. Полки пошли на дрова. Осипшее эхо вползало под плед, пытаясь согреться.

Порой чудилось: в печную трубу улетают не искры, а несказанные слова. Смешивались с дымом и таяли в чёрном небе, спеша в Страну Оз, где в лесу уже занесён топор Дровосека.

Он чувствовал себя последним хранителем карты, которую никто не мог прочитать. Только шкатулка надежды оставалась нетронутой.

ТАЯНИЕ

Високосный февраль переврал все стихи о любви,
Перепутал ударные слоги — и рифмы, и даты.
И огонь, охватил у причала мои корабли,
И за грифом «Секретно» укрылись мои адресаты.

В доме книг не осталось — и полки пошли на дрова,
И под плед, отогреться, вползает осипшее эхо.
И в печную трубу улетают Гингемы слова,
И в лесу «Страны Оз» зазубрился топор Дровосека.

Бал метелей ночных завершился — сезоном дождей,
И растаяли снегом вчерашним печали мирские.
И бумажные яхты поплыли по талой воде,
Такелаж подобрав — и отдавшись на волю стихии.

Вырывается мысь — из-под текста прерывистых строк,
И неспешно жизнь метит маршрут из сплошных многоточий...
И в шкатулку я прячу надежды мгновения впрок,
Чтоб однажды достать их на свет — если вдруг обанкрочусь.

Полюблю — и в труху превратится сомнений стена,
И молчанье нарушат едва различимые звуки...
И шагами бессонниц тревогу измерит весна,
И плененных тоской — из острога возьмёт на поруки.

И тогда, лишь завидев до боли родной силуэт,
Бесконечно уставший от стужи фальшивых объятий,
Прошепчу: «Может, хватит вопросов? Известен ответ!
И не нужно ни клятв на крови, ни псалмов, ни распятий...»

Ты — в душе, как тату: бесполезно срезать и скоблить,
И покоя искать, и не веровать в Miss Неизбежность...
Я не знаю, когда догорят все мои корабли,
Но я знаю — ладони, в которых усну безмятежно.

P.S.

Разбирал старые вещи на чердаке дома на Малой Бронной. Дом расселяли, всё шло под снос. В коробке из-под монпансье — билет в кино на «Полосатый рейс», засушенная фиалка, схема метро 1982 года с обведённой «Октябрьской». Чьи-то чужие сокровища.

Строчка про «бумажные яхты» пришла, когда смотрел, как в луже на полу плавает обрывок газеты.

Фиалка рассыпалась в руках.

А.Л.
Март 2021 — Март 2024



Глава четвёртая. БЕЗОТВЕТНЫЙ ЗВОНОК...

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК

Апрель пришёл не с капелью — с тихим отчаянием. Тот особый звук пустоты, что слышится сквозь дождь, когда капли отсчитывают секунды между гудками.

Он набирал номер, уже зная: трубку не поднимут. Пальцы помнили эту последовательность цифр лучше, чем собственное отражение.

В прихожей, на подзеркальнике, лежали долговые расписки прошлого: совместные билеты, засушенный цветок. Коллектор из памяти звонил каждую ночь, требуя вернуть то, чего уже нет.

Фразы, которые они не договорили, висели в воздухе. Шифр был утерян вместе с последним «прощай», сказанным спиной, уходящей в мартовскую слякоть.

Он закрывался в ванной и смотрел, как капли стекают по стеклу. Они повторяли маршрут его непролитых слёз.

ВРЕМЯ ОТЗВОНЕННОЕ

Отступает зима... На толкучке распродан весь снег,
И апрель тонкий лёд не пытает на прочность и целость.
И, превратно толкуя сплошных недомолвок подтекст,
Набираю твой номер — ругая проклятую смелость.

И вдогонку звонку рассыпаюсь осколками фраз,
И с химерой быть нужным прощаюсь в конце многоточья...
И, не видя себя в глубине твоих пристальных глаз,
Не могу прочитать засекреченный код междустрочья.

Жизнь прошла — и стучится коллектором прошлое в дверь;
Не удастся сбежать — превратилось в тюрьму бессезонье.
Кровоточат стигматы на тощих запястьях потерь,
И душевные раны зажать невозможно ладонью.

Остаётся немного — взвести до упора курок,
Без печальных речей, и надрывов, и нервных истерик...
И закрыться — да так, чтоб никто достучаться не мог,
И себе приговор не отмерянной мерой отмерить.

Бесконечность конечна — и стойкость имеет предел,
И дорогу к Голгофе осилит не всякий идущий...
Не споткнётся не каждый, узнав, что он взят на прицел,
И спасительный шанс всё исправить — досадно упущен.

На часах поцелуем Иуды две стрелки сошлись,
И на храмовый сбор три полшекеля выдал меняла.
Наш недолгий роман — это кадром застывшая жизнь,
Согревавшая наши сердца под одним одеялом...

Нескончаемый ливень стучит в окончании строк,
Я тону... В трюме течь, а все шлюпки пришли в непригодность.
Безответным остался полночный, надрывный звонок,
И на гроте свой флаг приспустил адмирал «Безысходность»...

P.S.

Написал это через год после того, как перестал звонить. Не потому что не хотел — каждый гудок звучал как обвинение.

В телефонной будке на Курском вокзале нашёл три рублёвые монеты, прижатые к металлическому столику. Кто-то тоже ждал звонка. Или не дождался. Простоял минут десять, держал монеты в руке. Они были тёплые, хотя на улице минус.

Потом подошёл мужчина, попросил мелочь позвонить. Отдал ему эти три рубля. Он зашёл в будку, набрал номер и сказал: «Это я. Прости».

В тот вечер и появился адмирал Безысходность.

А.Л.
Апрель 2021 — Апрель 2024



Глава пятая. НАД ПРОПАСТЬЮ ВО РЖИ...

ДО НАЧАЛА ЗИМЫ

Они так и не уехали. Зима наступила раньше календаря — тихим утром, когда он проснулся и понял: поезд ушёл. Самый настоящий, ночной, с синими вагонами.

Билеты лежали на столе, смятые в комок. Два билета до Воронежа. Они смеялись тогда, выбирая направление наобум. «Главное — вместе», — сказала она.

Фарватер, который они обозначили, занесло первым снегом. Костры потухли, не успев разгореться. Он нашёл в кармане старой куртки её записку: «До начала зимы». И дату — 4 сентября.

Очки Фараманта так и остались лежать на полке в магазине — он проходил мимо каждый день.

Пропасть во ржи оказалась не между ними, а внутри него.

Осталось только многоточие.

ФАРВАТЕР

Мы уедем с тобой в «Страну Оз» до начала зимы,
И неспешно постигнем премудрость беспечности буден.
И в случайном знакомстве найдём неслучайности смысл.
И раскроем сердца — без ненужных и долгих прелюдий.

Горьковато-непрожитой осенью станем дышать,
Будет вдох ожиданием счастья безумного соткан.
И не смогут очки Фараманта глазам помешать
Распознать безошибочно то, что виднелось нечётко.

Я тебе подарю все богатства мятежной души,
Безграничную кротость и страстность возвышенной строчки.
Мы по краю минуем ту пропасть, что скрыта во ржи,
Многоточие выбрав взамен разделяющей точки.

Обозначим фарватер, в ночи разжигая костры,
И в друг-друге умрём — без неловких и грустных прощаний.
И холодный сентябрь безутешно заплачет навзрыд,
И прискорбие дат календарь оборвёт без терзаний.

Мы у райских ворот не найдём на посту часовых,
И в груди растечётся теплом безграничная нежность.
И на кончиках пальцев волной запульсирует стих,
И не будет в тех строфах намёка на фальшь, безнадежность.

Ты коснись меня взглядом — тревогу помножив на ноль,
И проникни в пространство разбитого надвое сердца.
И «походкою лунной» уйдёт одиночества боль,
Без высоких речей, и псалмов, и аят иноверца.

Мы с тобой загадаем желанье одно на двоих,
Без досмотра и пошлин минуем полсотни таможен.
И за счастьем сбежим до прихода туманов седых,
И назад — «во вчера» — никогда возвратиться не сможем...

P.S.

Про два билета до Воронежа, что так и остались лежать в ячейке камеры хранения. Через год позвонили из бюро находок: «Вы не забывали сумки?» Сказал, что нет. Хотя, может, и забывал.

Смотрел на солнцезащитные очки в витрине и думал: мы всю жизнь носим зелёные стёкла, чтобы не ослепнуть от великолепия. А Изумрудный город — обычный город, просто стёкла зелёные.

Сентябрь 2021-го был тёплый. Курил на балконе, смотрел, как улетают птицы. Они знают, куда летят.

А.Л.
Сентябрь 2021 — Сентябрь 2024



Глава шестая. ИДОВСКИЕ АЛЛЕИ

БЕСКРОВНАЯ ВОЙНА

Война началась в тот момент, когда они перестали слышать тишину между словами. Не громкая, с выстрелами — та, что тише шёпота, где каждый взгляд становится разведкой, а пауза между фразами — ничейной землёй.

Он стоял у окна и смотрел, как осень плачет громче ребёнка. Может, потому что у детей есть право на слёзы, а у взрослых — только на туман.

Он вырывал любовь из души, как страницу из книги. Получалось неровно — оставались клочья, чернильные пятна. Хотел остыть Хиросимой, но получалось проще — пустым местом за столом, где когда-то ставили второй стакан.

Дом стал окопом. Он поднимался с колен, но не мог найти дорогу назад.

Оставалось только черпать темноту из колодцев зрачков и идти по тёмным аллеям, собирая покрасневшие листья.

ТЁМНЫЕ АЛЛЕИ

Ночь изъедена страхом, как ржой жестяной дровосек.
Словно пульс, белый саван тумана разорван и тонок,
И скрывает глаза за опухшими тучами век
Осень, ливнем всплакнувшая громче, чем малый ребенок.

Я от фальши в словах изнемог и хочу тишины.
Вырываю любовь из души, как из книги страницу,
И мечтаю ожить после нашей бескровной войны,
И остыть Хиросимой, собрав своё «Я» по крупицам.

Из окопа подняться с разбитых до крови колен
И не ждать, когда время затянет сомнений ожоги;
И в себе не плутать пилигримом в удушливой мгле;
И в потерянный рай отыскать указатель дороги.

Но, покинув свой дом, одиноко бреду не туда,
И мерилом не тем на лету всё вокруг измеряю.
И боюсь, что однажды нагрянут в наш край холода,
И в безликой толпе силуэт твой навек потеряю.

От меня до тебя — бесконечность из тысяч звонков,
Из отчаянных «SOS», что уставшее сердце отбило.
Мне бы лишь зачерпнуть темноту из колодцев зрачков,
Повторившись с тобой из того, что исчезло, но было.

И отправиться вновь в незаконченный ранее путь —
Собирать покрасневшие листья по «Тёмным аллеям».
Написать «никогда», но влюбиться опять… И рискнуть,
И поставить ва-банк, от предчувствия встречи хмелея.

Мы проводим на алый закат улетающий клин
И простимся с остывшей звездой эмигрантского лета.
Не найдём для разлук и печалей весомых причин
И, поверив в судьбу и надежду, дождёмся рассвета.

P.S.

Писал, перечитывая Бунина. «Тёмные аллеи» купил в 2019-м в парке Горького, у старушки с лотка. Она сказала: «Это про любовь, сынок. Самое лучшее, что написали про любовь». Тогда посмеялся.

Строчка про Хиросиму долго не давалась. Вспомнил фотографии: на камнях отпечатались силуэты людей, сидевших на ступенях в момент взрыва. Они исчезли, а тени остались.

Так и мы — исчезаем, а тени остаются. В чужих глазах, в памяти, в этих строчках.

А.Л.
Сентябрь 2021 — Октябрь 2024



Глава седьмая. ОТКРЫТАЯ ДАТА

НИЧЕЙНЫЙ ОКТЯБРЬ

Октябрь затянулся, как плохой спектакль. Он остался один в пустом театре, где время потеряло счёт.

На столе лежали белые фишки — те, что остаются, когда все козыри разыграны. Они отсчитывали секунды до зимы.

Он считал дни до некой «открытой даты». Не той, что в календаре, — той, что существует где-то между вчера и завтра. Где поезда ещё не ушли, а билеты действительны в обе стороны.

Он садился в трамвай и ехал в «Никуда». В том трамвае пахло мокрым сукном и несбывшимися планами, а за окном мелькали огни страны, которую на картах обозначали странным словом «Оз».

ПОЛУСТАНОК «МЕЧТЫ»

Послезавтра, по сводкам секретным, наступит зима,
И летят календарные сутки, как желтые листья.
Удила закусив, время мчится, не слыша команд,
И к обрыву меня приближает размашистой рысью.

За душой — ни копейки, и нет в «рукаве козырей»,
И лежат на сукне исключительно белые фишки.
Я застрял навсегда в бессердечном, пустом октябре,
И мечтаю забыться, — октябрь – это личное слишком.

На небесной палитре погасли ночные огни,
И нервозно мерцает в открытом окне сигарета.
И на землю роняются пеплом сгоревшие дни,
И секунды вливаются болью в минуты рассвета.

Ухожу, выбирая трамвайный маршрут в «Никуда»,
Где весна на весну не похожа, и вьюги — до лета.
В том краю по ночам звонче сердца стучат поезда,
Оставляя на память в душе два плацкартных билета.

У страны той на картах название странное – «Оз»,
Чтоб её обойти — целой жизни окажется мало!
Там зима – не зима, холода и мороз – не всерьёз,
И не слышится грусть в голосах на платформах вокзала.

Там красавица осень разносит букеты цветов,
И перроны плетут из прощаний и встреч оригами.
И в толпе из случайных прохожих не молвит никто
Про беспутное счастье, которое ходит кругами.

Виртуальные чувства на ощупь наводят мосты,
И, боясь опоздать, мы спешим на рубеж невозврата,
Где экспресс отправления ждёт к полустанку «МЕЧТЫ»,
А в билете надежды любовью — «открытая дата»...

P.S.

Люблю трамвай № 6. Маршрут «Вокзал — Никуда» — это не шутка: конечная упирается в пустырь, гаражи и сгоревший ларёк.

Стихи про «открытую дату» писал, когда ждал письма. Настоящего, в конверте. Почтальон приходил в одиннадцать, я брал отгулы. Письмо не пришло.

В трамвае нашёл блокнот. Дешёвый, в клеточку, с наклейкой в виде единорога. Чужие стихи — про то же, про ожидание. Хотел отдать водителю, он сказал: «Выбросьте, таких тут по десять штук в месяц». Не выбросил.

Трамвай № 6 ходит до сих пор. В нём всегда холодно.

А.Л.
Октябрь 2021 — Октябрь 2024



Глава восьмая. НИСХОДЯЩИЕ ОКТАВЫ

ИНТЕРВАЛ МЕЖДУ НОТАМИ

Они искали друг друга по нотам, что остались от старой симфонии. Той, что когда-то звучала так громко, что заглушала прибой. Теперь слышны были только отдельные звуки.

Он перебирал свинцовые клише — те, что штамповали воздушные замки. Ровные, совершенные в своей безжизненности. Руины оказывались живее: в них хоть трещины были.

Он пытался сосчитать, сколько боли помещается в нисходящую октаву. Не по нотам — по тому, как тишина между ними становится всё гуще.

Он готов был сдать все химеры, что копились годами. Отдать бессмертную душу в убыток, лишь бы услышать три несказанных слова.

Осень торговала снежным крошевом с колёс. Мороз разрисовывал город, но красота эта была холодной. Как ноты, спускавшиеся вниз по октаве, теряя тепло.

Надежда ушла по-английски — не хлопнув дверью. Просто перестала отвечать на звонки.

ТОНАЛЬНОСТЬ РАЗЛУКИ

Мы искали друг друга по нотам, звучащим в душе,
И, не слыша прибой, разбивались о рифы рутины.
Штамповали воздушные замки свинцовым клише,
Но они, обветшав, всякий раз превращались в руины.

Сколько входит в набат тишины нисходящих октав?
Сколько боли и страсти в стихах на обрывке страницы?
В сотый раз переплавить наполненный нежностью сплав?
Или льдом остудить, чтобы счёт достигал единицы?

На вопросы простые не будет ответов простых,
Можно только гадать — и неясностью сердце тревожить.
Согласимся на «МЫ» вместо «Я» и упрямого «ТЫ»,
Иль друг другу навстречу пройти — и полшага не сможем?

Сдам химеры без торга в оплату несметных долгов,
И бессмертной души соглашусь на продажу в убыток,
Чтоб извлечь из загашника тройку несказанных слов,
И любимой шепнуть про любовь — пару фраз не избитых.

Снежным крошевом осень со скидкой торгует с колёс,
И мороз красит город мелками бисневой пастели.
И, не в силах принять отрешенность холодную звёзд,
Брошу крылья иллюзий к изножью остывшей постели.

В оперении белом застряла наветов смола,
А в глаголах «любить» и «мечтать» изменилась модальность.
Не простившись ни с кем, «по-английски» надежда ушла,
И в симфонии чувств зазвучала разлуки тональность.

В опустевшей душе одиночество просит приют,
И тоске непроглядной найти невозможно мерило.
От тебя до меня — бесконечность летящих минут,
От меня до тебя — лишь мгновенье, что с вечностью слилось...

P.S.

Про интервалы. Про тишину между нотами, которая иногда говорит громче самих нот.

В заброшенной квартире нашёл старое пианино. «Красный Октябрь», клавиши пожелтели, струны проржавели. Сел, сыграл «Собачий вальс». И вдруг понял: самые важные ноты — те, которые не звучат. Паузы.

Между струнами — сложенные листы. Кто-то засунул их глубоко, думал, наверное, что никто не найдёт.

В примечаниях написал про закон октав и про Гурджиева. Тогда увлекался. Но на самом деле всё проще: когда человек уходит, остаётся не боль, а тишина.

А.Л.
Октябрь 2021 — Октябрь 2024



Глава девятая. ФИЛОСОФИЯ КАМНЯ

ФИЛОСОФИЯ КАМНЯ

Мир раскололся — не со звоном, с глухим стуком, каким падает на пол гипсовая ваза. Осколки разлетелись так далеко, что собирать их было бессмысленно.

Он перебирал эти осколки: острые — обрывки фраз, гладкие — отполированные временем. Философия камня проще человеческой: камень принимает любую форму, но не меняет сути.

Заколдованный замок их отношений исчез не вдруг. Сначала просел фундамент. Потом поплыли стены, и прилив доделал своё дело. Осталась только пыль, впитавшая когда-то произнесённое слово «МЫ».

Он пытался найти дорогу назад. Но Wizard of Oz объявил карантин, и все билеты оказались просроченными.

Иногда ему казалось, что он чувствует её прикосновение. Но это было лишь эхо.

Мотылёк в песочных часах замер — не потому, что время остановилось, а потому что больше некуда было спешить.

КЕЛЬТСКИЙ КРЕСТ

Унеслись с листопадом обрывки изношенных фраз,
И полночной строке, как знамению, хочется верить.
И вернуться назад возникает лукавый соблазн,
Хоть расколотый мир, словно вазу из гипса, не склеить.

Заколдованный замок исчез, — торжествует прилив,
И волной набежавшей разбиты химер равелины.
Слово «МЫ» философию камня впитало в пыли,
Но, высот не достигнув, распалось на две половины.

Нам дорогу в потерянный рай не удастся найти,
Слишком поздно на поезд за счастьем бронировать место.
И The Wizard of Oz объявил на любовь карантин,
И сбежать невозможно за рамки стопы анапеста.

Попрощаюсь с тобой — долгим эхом скупых телеграмм,
За любовный мираж заплатив платежом староверца.
Приложи свою руку спасеньем к иссохшим губам, —
Для меня твоя нежность, как вдох перед выстрелом в сердце.

Я в толпе многоликой твой взгляд отыскать не могу,
И пронзает тоска, будто холод объятий Иуды.
За ушедшие чувства в каноне свечу разожгу,
И почти не умру, — только больше влюбляться не буду.

Прикасания пальцев поймаю в бессвязном бреду,
И свой пульс отсчитаю по тактам «Бродвейского блюза».
И запрусь на щеколду в своём персональном аду,
Зажимая в руке обесцвеченный фантик иллюзий.

Мотыльком замирает мгновенье в песочных часах,
В те же воды вступить никогда не получится дважды.
Нас с тобой за любовь распинают на кельтских крестах –
Этот праведный мир не для нашей мучительной жажды...

P.S.

За городом, у старой каменоломни, есть стена. Ездил туда специально, когда писал эти стихи. Хотел понять, что такое «философия камня» на самом деле.

Камни исписаны. Слова въелись в известняк, почти не разобрать. Но если вглядываться: «расколотый мир», «две половины». Кто-то выбивал эти строки гвоздём, буква за буквой.

Простоял там час, водил пальцем по буквам. Холодные, шершавые. Потом приехали рабочие, сказали: каменоломню будут засыпать. Стена уйдёт под землю.

Тогда и написал про «кельтский крест». Про то, что всё замыкается в круг — прошлое, настоящее, будущее. И вырваться нельзя. Можно только оставить на камне несколько слов.

А.Л.
Октябрь 2021 — Ноябрь 2024



Глава десятая. СОРАЗМЕРНОСТЬ ДУШ

РАВНОДУШИЯ ПЯЛЬЦЫ

Мосты нужно было сжигать. Не яростно — тихо, как подгнившие опоры, что сами просятся в огонь. Он стоял у реки и смотрел, как дым поднимается к ночному небу — прозрачный, будто сгорало что-то ненастоящее.

Страховочный фал он отвязал ещё утром. Теперь можно было сорваться с каната — не в пропасть, а просто на серый снег.

Кредит ожиданий был исчерпан до последней копейки. Он зашёл в секонд-хенд и сдал веру в лучшее. Её взвесили на ржавых весах и положили на полку между плюшевым зайцем и треснувшей вазой.

В погорелом театре заколотили дверь. Не гвоздями — равнодушием. Он пытался доиграть пьесу, но слова застревали в горле.

Иногда ему казалось, что он — та самая десятка надежд, что выпала из колоды. Гордиев узел разрубили острым словом — тем, что когда-то казалось ласковым.

Но в чёрной бездне её зрачков всё ещё хотелось утонуть. Не чтобы умереть — чтобы наконец почувствовать: две души могут быть соразмерны. Хотя бы на мгновение.

РУБИКОН

Все мосты за спиной, до опор отсыревших, сожгу,
И страховочный фал отвяжу от скобы карабина,
И, сорвавшись с каната, раскинусь на сером снегу,
Отраженью себя по очкам проиграв поединок.

Без остатка истрачен кредит ожиданья чудес,
И, в метель согревая дыханьем озябшие пальцы,
Веру в лучшее сдам в секонд-хенд — «не торгуясь вразвес»,
И мечты полотно затяну в равнодушия пяльцы.

В погорелом театре крестом заколочена дверь,
И потерян кураж доиграть феерически пьесу.
Я внесён тобой в список твоих безвозвратных потерь,
Папа Римский по нам не прочтёт покаяния мессу.

Из колоды на стол выпадаю десяткой надежд,
Жаль, фатальности джокер сильнее червовых иллюзий.
И разбуженных чувств беспощадно подавлен мятеж,
Острым словом разрублен неясности Гордиев узел.

У каталы-судьбы лишний туз козырной в рукаве,
И «взапуски метать» она ищет, настырно, предлоги.
Опрометчиво очень — «без вести» пропасть в ноябре,
И блуждать одному, и не ведать обратной дороги.

Ты меня не гони — сердце будто замёрзло в груди,
Наша нервная повесть минула сюжета экватор,
Но, поспешно все точки над «i» расставлять, подожди,
Не готов эпилог — в тексте жизни полно опечаток.

В жёстком ритме неоновых точек-тире городов,
Потеряться боюсь, растворившись в печали безмерной.
И хочу утонуть в чёрной бездне бездонных зрачков,
Перейти Рубикон — и почувствовать душ соразмерность...

P.S.

Последняя глава. Самая трудная.

Три года — с декабря двадцать первого по декабрь двадцать четвёртого. Менял строчки, переставлял, выкидывал целые строфы. Всё казалось фальшивым. А потом понял: фальшь — это когда пытаешься казаться сильнее, чем ты есть.

Стоял на мосту, который должны были снести. Старый пешеходный, огороженный красными лентами. Смотрел на воду. Соразмерность — это когда двое смотрят в одну сторону. Даже если моста уже нет.

Через три дня его снесли. На перилах висел листок, приклеенный жвачкой. Сгорел вместе с мостом.

А через неделю я вернулся на ту остановку. С первой главы. Козырёк давно сняли, маршруты сменили. Остановки больше нет. Но дождь всё тот же — сентябрьский, косой, в спину.

В кармане куртки — та самая записка. «Устроена жизнь — виток по спирали. А мы застреваем в пути». Бумага выцвела, стёрлась на сгибах, вот-вот рассыплется в пальцах.

Как и мы.

Река течёт. Дождь идёт. Остановок нет.

А «застревание в пути» оказалось не ошибкой. Просто единственным способом — быть.

А.Л.
Декабрь 2024


АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

Четыре года. Десять глав.

Когда начинал, казалось — пишу протокол расставания. Фиксирую даты, сверяю показания, подсчитываю убытки. Перечитывая сейчас, понимаю: это письма. Которые так и не отправил.

Здесь нет вымысла. Всё было на самом деле. Гавана, вокзалы, чердаки, старое пианино, стена у каменоломни, мост через реку.

Самое трудное — не соврать. Не приукрасить, не сделать красивее, чем было. Боль некрасивая. Она торчит из текста — как те сваи, что остались от снесённого моста.

В самом начале написал: моё призвание — находить стихи на салфетках и надежды в камерах хранения. Это правда. Но ещё я находил их в себе.

Если узнали в этих строчках что-то своё — значит, мы с вами соразмерны. Хотя бы на этих десяти диптихах.

А.Л.
Декабрь 2024