Беневша - 19

                19 глава.
Салима помнила каждую трещинку на глиняных стенах своей сакли,
каждый шорох половицы под ногами. Помнила и тяжесть, что легла на
горное село этой зимой – тяжесть, от которой и камни стонали тише.
Неурожай выжег поля дотла, оставив после себя лишь пепел надежды.
Мука в заветном мешочке таяла быстрее горного снега под мартовским
солнцем. Каждая щепотка, растертая в ладонях перед замесом теста
для скудных лепешек, была битвой за завтра. Лепешки получались
тонкими, почти безвкусными, но они были жизнью. Жизнью, которая
теплилась в очаге и в ее старческом, но не в сломленном сердце.
В тот день она месила очередной комок теста, думая о Мураде.
Как они там, не обижают ли его. Ведь Гарун ничего не говорил, говорил,
что все хорошо. А она чувствовала любящим сердцем, что-то плохое.
Тепло ли там? Мысли были горькими, как полынь, растущая на склонах.
 Внезапно – голос. Чистый, как родниковая вода, пробившийся сквозь
толщу зимнего оцепенения:
 - Бабушка-а-а-а!
 Сердце Салимы сжалось, потом рванулось в груди. Она вздрогнула,
чуть не уронив миску. Не веря своим ушам, бросилась на айван.
Внизу на, утоптанной снегом и грязью улочке, стояли двое: Мурад и
сосед Гарун.
 - Мурад! – вырвалось у нее хрипло, и она, забыв про возраст и усталость,
побежала вниз по скользким ступеням.
- Сыночек! Ты приехал! Мурад! Солнышко мое!
 Она обхватила внука, прижимая к себе так крепко, словно боялась, что его
унесет тот же холодный ветер, что принес столько горя. Его щеки были
обветрены, но под ее ладонью они были живыми, теплыми.
 - Салам-алейкум, Салима хала! – Гарун улыбался, но в глазах читалась
усталость дальнего пути. – Вот, вернул вам ваше сокровище.
 - Спасибо, сынок, спасибо! – Бабушка всхлипывала, не выпуская Мурада.
– Заходи, отогреешься!
 Гарун покачал головой, вежливо, но твердо:
 - Пойду к своим, хала. Потом забегу. Вам поговорить надо.
 Оставшись вдвоем в полутемной сакле, Салима не могла оторвать глаз
от внука. Она гладила его руки – они стали грубее, крупнее. Глаза… в них
было меньше детской беззаботности, больше той самой горной суровости,
что ковалась вдали от дома, в тяжком труде на чужих землях. Он возмужал
за эти полгода не по годам. Лицо, еще недавно мягкое, обрело резкие черты,
заострились скулы, взгляд стал пристальным, взрослым.
 - Как ты? Как мама? Не болели? – Слова вырывались у нее торопливо, тревожно.
 Мурад отвечал скупо, оберегая ее:
 - Все хорошо, бабушка. Живем. Работали.
 Он избегал подробностей о своей тяжелой работе, о матери, как она мучилась 
из-за него. Зачем тревожить ее старую душу?