Глава 14

Как же Мэри пропетляла все это время в своём небольшом сиротском казино?

… Что происходило в прошлой жизни у этого идальго, так называют в Испании потомственных дворян, мало кто знали, говорили, что у него была жена и красавица дочь, но они умерли в один и тот же год и месяц от моровой язвы, а ещё он якобы читал в переводе почти полную «Книгу сумерек», наследницу самой тайной эзотерики всей древней Азии в переводе самого отца-иезуита Исваса Круза, с тех пор он заперся в своем доме а Андалузии и неохотно пускал к себе даже случайных путников, застигнутых ночью или непогодой.  Возможно, идальго знал лучшие дни, но ко времени нашего рассказа он скудно жил в своем поместье в Кастилье, банальный клочок земли с угрюмым каменным домом, похожим на крепостной каземат, который достался ему в наследство от предков, пропойца старик-отец не все проиграл, идальго был одинок, в доме у него жила только старуха-нянька, влагалище которой давно высохло, заниматься с ней любовью никто не мог, она готовила простую еду и ничего уже о страстях не помнила, бесполезно было с ней об этом даже разговаривать, среди прочего населения провинции ничем не выделялась, идальго целыми днями сидел в потертом кресле около стрельчатого окна, затянутого разноцветной слюдой с образом девы Марии в центре из кусочков прозрачной мозаики, красных, синих, белых квадратов и треугольников  и читал книги, тишину нарушал только треск пересохшего клея в корешках книг, по звуку мало чем отличающийся от потрескивания сучьев в небольшом камине, единственном, так сказать, источнике тепла, изредка идальго смотрел за окно через Мадонну с бездонными оливковыми глазами, там торчало сухое дерево, черное, как железо и такое же тяжелое, и тянулось по горизонту скучное, однообразное плоскогорье, эти области Испании пустынны и неприветливы, идальго привык, был уже не молод, хотя по утрам как прежде сорок минут и больше упражнялся с мечом, чтобы сохранить форму, возвращался в дом, врос, покидать его ради утомительных и пыльных путешествий с их возможными неприятностями не хотел, и только мелкий свей на берегу реки вовремя прогулок напоминал ему, что ещё есть тот самый большой ветер, щедро наполняющий паруса каравелл, не сгинул, кому надо дует, да и для чего путешествовать, если во всем мире у него не было ни родных, ни друзей, ни подруг, друзей в смысле товарищей, у конкистадоров-завоевателей друзей нет.

Однажды ночью к нему в дом постучался обветренный человек в грубом кожаном плаще с изъеденным мелкими оспинками лицом как у Сталина, он привязал к черному дереву молодого чёрного мула, за ужином у пылающего очага рассказал идальго, что – благодарение святой деве Марии!!! – вернулся невредимым из опасного плавания на запад в сторону заката, куда король, соблазненный речами некоего пройдохи-итальянца Колумба, послал недавно несколько фрегатов и галионов, полных оголтелых каторжников, они плыли через океан несколько недель, слышали голоса «сирен», морских женщин, русалки вкрадчиво просили поднять их на борт, чтобы согреться на палубах, закутав свои обнаженные тела, как в покрывала, в собственные длинные фиолетовые волосы, капитаны, бывшие пираты приказывали не отвечать на  их повторяющиеся просьбы сирен, матросы бурно негодовали, истомились по любви, по крутым и упругим женским бедрам, ежедневно занимаясь в своих гамаках в каютах изнуряющей мастурбацией, окончилось неудачным бунтом, трёх повесили на рее, так вот они и плыли, а увидели небывалое море, покрытое морской травой, в траве цвели большие синие цветы-лотосы, дарующие магические способности.

— Намомехоренгеке… — Завибрировало море. Тогда они отслужили мессу и начали огибать это море травы, пока на горизонте внезапно не открылась новая земля, неведомая и прекрасная… Ветер с ее берегов приносил ласковый шум тропического леса и одуряющий запах живущих в нем растений, капитан поднялся на мостик, вынул шпагу, поднял ее к небу, отсалютовав, приложив по-рыцарски лезвием ко лбу, на острие вспыхнул золотой огонь, клинок своего хозяина обмануть не может, знак, открыли наконец новую страну Эльдорадо, где горы полны драгоценных камней, золота и серебра, а на из склонах растут исполняющие желания деревья, покрытые драгоценностями, жужжат бирюзовые пчёлы из камней с золотыми головами и медовые луга, походив по которым босыми ногами, будешь жить сто лет или тысячу, идальго молча слушал, уезжая, человек достал из кожаной сумки розовую морскую раковину из той страны и молча подарил ее старому идальго в благодарность за ужин и ночлег.

— От души! — Это была безделица, и потому живущий по испанским «понятиям» аристократ — сделал добро, забудь об этом… — ее принял, мрачный господин уехал по крутым делам, а ночью внезапно пришла гроза, медленно загорались и гасли над каменистой равниной шарообразные молнии, большие огненные шары, полные потустороннего света, раковина лежала на столе около постели. Идальго проснулся и увидел ее, озаренную вспышкой неземного небесного огня, в глубине сверкнуло и погасло видение волшебной страны, созданной из золотого света, розовой пены и сиреневых облаков, молнии погасли, идальго дождался следующей вспышки и снова купно увидел страну в раковине в ее абсолютной полноте разглядев более отчетливо, чем в первый раз, так часто, с отвесных ее берегов лились в море, пенясь и сверкая, широкие каскады воды.

— Шшшшшшшшш…. — Что это? Должно быть, реки! Он даже как будто почувствовал их свежесть этих, лицо ему словно запорошила водяная пыль, приписав это ощущение не прошедшему сну, он встал, придвинул к столу высокое кресло ручной работы, сел напротив случайного артефакта, нагнулся к нему и с непонятно отчего бьющимся сердцем старался рассмотреть все новые подробности заключённого внутри раковины неизвестного пространства, полного неведомого ему до селе высшего блаженства, но к несчастью молнии сверкали все реже и реже, а вскоре и совсем погасли, беда, зная, что ему уже давно и постоянно по жизни не везёт, бывший офицер императорского полка боялся зажечь свечу, чтобы при ее грубом свете не убедиться, что все это обман зрения и никакой страны в раковине нет или же спугнуть, так с прямой спиной сидя просидел до утра, бодрствуя, когда засыпал, Голова с длинными поэтическими волосами начинала безвольно падать на груздь, легонько колол себя в бедро узеньким стилетом, просыпаясь и принимая прежнее положение, в лучах рассвета раковина оказалась совсем не замечательной, в ее глубине не было ничего, кроме чуть заметного дымного сияния, будто загадочная страна отодвинулась за ночь на тысячи или десятки тысяч миль или километров, а, может быть, совсем, умывшись и спрятав раковину в погреб, предварительно завернув в испанский военный флаг, в тот же день дворянин уехал в Мадрид преклонить колени перед королем, умоляя как о великой милости дать высочайшее соизволение снарядить за свой счет каравеллу и отплыть на запад для поисков некоей неведомой страны, что ему удалось по старой дружбе с кардиналом полного тайн мадридского двора, король был милостив и разрешил ему это, после ухода бедного, но честного вояки наподобие генерала Рохлина сказал приближенным:

— Безумец и отморозок! Чего он может достигнуть на единственной жалкой каравелле? Девяти кругов дантовского ада, не всяким дано открывать новые миры!

— Но Бог руководит путями безумных более, давая  им более, чем нам, юродивый выше Папы? Чего доброго, откроет новые земли, присоединив к нашей короне, а мы скажем Трасту?… — Идальго плыл на запад несколько месяцев, пил только воду, ел мало, худшая форма эмоционального беспокойства ожидание иссушило его тело, занимался бдениями, стараясь не думать о волшебной стране, боясь, что никогда до нее не доплывет, впереди бесконечность, а запасы иссякают, а если и доплывёт, то не увидит ее, ослепнет от тропического солнца, проходя экватор, и прекрасно, окажется скучной равниной с колючей травой, как дома, и ветер будет гнать по ней серые столбы пыли-смерча, старик молился Мадонне, чтобы во сне она взяла его к себе, избавив от самого большого разочарования в его жизни, грубо вырезанная из дерева ее статуя была прикреплена к носу каравеллы, она неслась, качаясь, впереди корабля по волнам, ее выпуклые зеленые глаза неподвижно смотрели в морскую даль, на волосах со стертой позолотой и на выцветшем пурпуре ее тоги блестели брызги.

— Только бы мне завтра не проснуться! – заклинал ее идальго, плача, потом у него менялось настроение. – Не может быть, чтобы этой страны не было, веди нас туда, пожалуйста!! Назад дороги нет!!! Я так ясно ее вижу… —Однажды вечером матросы выловили в воде маленькую сломанную ветку, знак, это означало, что приближалась земля, ветка была покрыта большими листьями, похожими на перья розового фламинго, лисья пахли не страданием, как на родине, освежающе-сладко, в эту ночь никто не спал, наконец в блеске утренней зари от одного края моря до другого открылась земля, сияющая разноцветными стенами высоких гор словно из хрусталя, прозрачные реки низвергались с них в океан, переливаясь всеми цветами радуг, над непроходимой зеленью пышных тропических лесов с неизвестными испанцами деревьями в восемнадцать раз превышающих обычные, летали стаи веселых крупных птиц, не боявшихся людей, листва была так густа, что птицы не могли проникнуть внутрь леса и потому беспечно кружились над его вершинами, наблюдая пейзаж с высоты птичьего полёта, блаженный запах цветов и плодов долетал с берега до палубы так, что у всех захватило дыхание, чувствовали, каждый глоток его  вливает в грудь алхимический эликсир бессмертия.

— Там есть философский камень, превращающий металлы в золото… — прошептали все, отпетые негодяи с десятком эпизодов -массовых убийств рыдали как дети, показалось солнце, и страна, окруженная пеленой водяной пыли от водопадов, вдруг вспыхнула всеми цветами, какие дарят солнечный и лунный свет, и свет звёзд, когда он преломляется в граненых хрустальных сосудах счастья и веселья, страна блистала, как алмазный пояс, забытый на краю моря девственной богиней неба Маричи, управительницей восхода, появляющейся перед богами и людьми на волшебной повозке, запряженной семью свиньями, у которых темно-синяя кожа и золотая шерсть, капитан упал на колени, протянул трясущиеся руки к неведомой стране и сказал:

— Благодарю тебя, пресвятая дева! В конце жизни ты послала своего ангела-посланца, подарившего мне тоску по новизне и заставило мою душу томиться видением поистине зело благословенным! Иначе я никогда бы не увидел это, ослепнув в пути от страшных, слепящих лучей, или глаза мои высохли бы от однообразного, унылого зрелища кастильских плоскогорий, на которых даже не растёт виноград, эту счастливую землю я хочу назвать именем моей дочери Флоренции... — От берега навстречу каравелле бежали десятки маленьких детей с гирляндами цветов и подносами с едой, этого у гидальго закружилась голова, красивые молодые девушки постарше били в продольные и поперечные барабаны, их ждали, на берегу океана дымились, унося свои молитвы вверх, горы благовоний,  каравеллы быстро приближались к ним, на мачтах торжественно гудели паруса, и, ликуя, хлопали поднятые командой праздничные знамена, идальго упал лицом на теплую, влажную палубу и замолк, его усталое сердце не выдержало единственной и великой радости, ниспосланной ему в этот день, он умер всенепременно, так, говорят по жизни, чисто-конкретно была открыта страна, названная впоследствии Флоридой, вряд ли нужно истолковывать этот рассказ, с Мэри все было хорошо, дом, работа, работа, дом, о своём пребывание в параллельном мире Шах ей не рассказывал, да и как он мог передать словами сеть перекрещивающихся между собой теней от нескольких параллельных солнц, красных и синих, красные повыше, бывших фиолетовыми, надо было видеть; если бы рассказал, не была бы так беспечна, зная, из воздуха, из пространства, пустоты в любой момент может вынырнуть все, что угодно, заставив наши волосы встать дыбом, всегда надо быть к этому готовым, она же встретила Петра, ну вот, прекрасно с ним сошлась несмотря на вечный паратаксис в его предложениях, пользоваться союзами или словосочетаниями  типа «if that», «if only» так и не научился, пришёл, увидел, победил, зато в его речи не было колебаний и  неуверенности, русский Хемингуэй многому ее научил в постели, Джеки удивлялся, невинная распутница, например, правильно сосать у своего парня мочку уха, оргазм будет, сама Мэри лично старика Хэма любила не очень, немного грубоват, больше нравился недавно умерший Ричард Бротиган, пишущий в таком же стиле, но гораздо более утонченный, цветы в его романах были не плодоножки на стебельках в день боя быков, живые существа из другого измерения, его роман «Ловля рыбы в Америке», форели, могла перечитывать бесконечно, наслаждаясь золотой пылью слов, припавшей к кончикам ее тонких пальцев при перелистывании каждой страницы, Ричард описал бы это купно короче, у него были и хорошие стихи, и там оставался на волне своей рыбалки.

Весной 68–го года, когда
последняя треть двадцатого века
плывет, как сон, к своему финалу,
пришла пора сажать книги в землю,
чтобы из их страниц
вырастали овощи и цветы.

 — Бротиган-в-ротикан, — шутил Петя. — Сам он овощ! — Однако признавал, его подход  жесткого блатного мужика к абсурду и фантастике в текстах таки работал. Самому автору, как вы, видимо, заметили, больше нравится писательская манера Флобера, класть на свой свадебный торт прозы как можно больше крема, заметьте, не говна, используя всевозможные языковые трюки и знание лингвистики, чтобы подсадить читателя на свои напомаженные криминальные заклинания, в которых фигурируют варварские клички и Имена Бибигон, Биря, Бача, Арута, обутые в синий флаг воровских писаний.

— Это декаданс, — скажете вы, — предложения на пол-страницы, упадничество. — А Теофил Готье — разве нет? Который говорил, писатель не должен бояться заимствовать ничего от древних мифов и легенд до технических справочников по последнему слову, сейчас он бы всенепременно каждый день читал мангу, «Скала», «Человек-пила» и прочее, воруя сюжетные приемы и из неё. В сборной солянке в произведении можно зайти очень далеко, вы правы, а на что нам  самоконтроль? Смотрите, не переборщите, вот это буквально, надо уметь не только вытащить свой горячий каштан из огня и не обжечься, но и остановиться, потом переварить, надо себя сдерживать. Язык наше все, и если в каком-то феномене языка того или иного названия нет, для той аудитории оно не существует.

— Что-то  не так с морем, — говорили древние ацтеки, увидевшие приближающиеся испанские галеоны, термина «армада» в их словаре не было. — Что-то не так с морем… — Потом оно стало красным. Современная наука полагает, чем меньше слов знает человек, тем более легко его контролировать, верно и обратное, реальность состоит из слов, — «вначале было Слово» — которые, меняясь, изменяют и реальность, чем большим словарём вы владеете, тем больше можете вообще влиять на людей, Мэри обожала книгу американского литературоведа Марка Форсайта «Элементы красноречия», в которой он объяснял таким, как она, разные непонятные греческие слова, греки поняли, что влияет в творчестве на публику и сумели эти влияния не только заметить, но и обозначить, назвать и классифицировать, гипотаксис, паратаксис (деревенский английский), о котором мы писали только что, все.

— You are gonna buy my cattle?

— It’s good cattle.

— I’m going to have a drink.

— Then I’m going to break your jaw. — Петя говорил, что подобное в России произвёл Квятковский, объяснив, что такое метафора, метонимия, быть может! Мистическая метонимия…

Конец четырнадцатой главы