Апология эстета, или Искусство в пламени

Один день из жизни Нерона

Рим, 19 июля 64 года.

Локализация:
Золотой дом Нерона между холмами Палатин и Эсквилин, напротив озера в долине, где позже построят Колизей. Сейчас здесь фундаменты под руинами Траянских терм.


Нерон открыл глаза. В спальне стены из пентелийского мрамора ловили свет александрийских светильников. Под вращающимся потолком, расписанным звездами, пахло нардом и корицей — благовония перебивали запах свежей штукатурки.

Он лежал на походной кровати Сципиона Африканского — единственной простой вещи среди перламутра. Первая мысль, как всегда, о проклятом верхнем «фа», не дававшемся с вечера.

«Голос императорскому указу не подчиняется», — подумал он, тронув пальцем гортань.

Рабы облачили его в китайский шелк. Такие ткани везли полгода, стоили состояния, но Нерон давно не замечал цены.

В Октагонном зале, где перламутровые стены создавали странную акустику, ждал Терпн. Учитель стоял у колонны из ливийского мрамора. Сухопарый грек лет пятидесяти, с впалыми щеками, жилистыми руками. В грубом шерстяном хитоне он выглядел чужим среди золота. Седая прядь, которую он вечно зачесывал, снова выбилась на морщинистый лоб. Длинные пальцы с твердыми подушечками перебирали несуществующие струны даже в покое.

— Начнем с гамм, божественный?

Три часа долбили одну фразу из «Крушения Трои». Нерон пел, Терпн стоял полубоком, закрыв глаза, отбивая ритм по бедру.

— Великий Цезарь, — сказал он наконец, промокая платком лоб, — диафрагма! Дыхание должно идти отсюда. — Он прижал ладонь к животу.

— Дыхание? — Нерон поправил лавровый венок. — Орфей пел — камни слушали.

— Орфей искал гармонию с миром. Вы ищете только звук. Звук без опоры — крик.


Вечером пировали в новом триклинии. С потолка сыпались лепестки роз, пол выкладывали мозаикой: Аполлон, свежующий Марсия. Нерон наблюдал, как сенатор Руф глотает паштет из соловьиных язычков, поданный на позолоченном блюде в форме лебедя. Руф провел ладонью по шраму на скуле — старая отметина кельтского клинка — вздохнул. Пальцы, привыкшие к мечу, оставляли на серебре ложки вмятины.

— Нравится вкус побежденной природы, Руф?

Руф разглядывал блюдо.

— Хороший обед, Цезарь, должен пахнуть потом и дымом. — Он отложил ложку, взял хлеб руками. — А это... как читать приказ о триумфе. Слова вроде те, а ветра нет.

Нерон рассмеялся.

В зал ворвался Тигеллин. От него пахло гарью и человеческим страхом — кислым, липким. Тога в пятнах сажи, к сандалиям прилипли обугленные лепестки роз.

— Цезарь! Пожар у Большого цирка! Огонь на Авентине! Горят склады с зерном!

Сладкий запах фиалок смешался с гарью, рубиновый отсвет чаш стал зловещим.

Луций побледнел — костяшки пальцев, сжимавшие кубок, побелели. Рядом матрона упала в обморок, рабы унесли ее.

— Цезарь, это же наши дома горят! — крикнул кто-то.

Голос потонул в тишине. Все смотрели на Нерона. А он, не меняясь в лице, отпил фалернского.

— Слышите? — Он прикрыл глаза. — Треск балок, крики, звон посуды... А я слышу ритм. Ровный, басовый. Ритм, Терпн! Слышишь?

Терпн шагнул вперед.

— Цезарь, там мастерские, дома, люди...

— А что там должно быть? — Нерон медленно повернулся к нему. — Вечность? Они умрут в любом случае. Вопрос — под какую музыку. Тебе, художнику, все равно?

Он вышел на балкон, оперся о парапет из желтого мрамора. Провел рукой по холодному камню колонны, потом — по грубой ткани кровати, которую рабы вынесли следом.

Отсюда, с Палатина, был виден горящий город. Огонь лизал черепицу, ветер гнал искры над форумом, вдали полыхали склады с маслом. Пламя бросало тени на колонны — тени походили на пляску демонов.

Внизу метались люди с узлами, дети, старики. Кто-то кричал, кто-то молился. Мать билась головой о стену горящей лавки, прижимая младенца. Пьяный плебей хохотал, размахивая факелом, и падал, сраженный дымом.

Нерон не видел этого. Он видел сцену.

Он взял кифару.

Глаза закрыты, лицо в отблесках огня. Он запел. Голос парил над треском пожара, пытался перекрыть, обуздать хаос. Он пел о гибели Трои, о ярости богов, о праве поэта быть голосом стихии.

Терпн стоял на коленях у ног императора. Его пальцы вцепились в мрамор пола. Он смотрел на спину поющего Нерона, на развевающиеся волосы — и не узнавал ученика. Терпн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль вернула его.

Он понял: он не учил человека петь. Он настраивал голос, который теперь звучал над горящим городом. Голос отточил. Душу проморгал.


Когда огонь догорел, остались вопросы.

О цене вдохновения

История запомнила Нерона-поджигателя, забыв Нерона-художника. В ту ночь он создал свой главный шедевр. Пока горел город, император искал рифму к слову «пламя».

Искусство требует жертв. Нерон принял материал за цель. Думал, огонь — кисть, а оказался факелом.

Терпн верил: ремесло облагораживает мастера. Ошибался. Мастер облагораживает только себя. Инструмент, который он создает, может попасть в руки того, для кого крик — нота.

Говорят, после той ночи Терпн больше не брал кифару. Уехал в галльскую деревушку, лечил крестьян травами, молчал. Так и не простил себе чистоты звука, подаренной без разбора.

Нерон не понял: гибель людей — трагедия. Гибель статистов в спектакле — дурной вкус.

Я иногда думаю: а что, если бы Терпн тогда не промолчал? Если бы он не учил его петь, а просто — ну не знаю — дал пощечину? Или закричал? Или разбил эту чертову кифару об колонну? Может, и не сгорел бы Рим. А может, сгорел бы все равно. История таких вещей не прощает — ни молчания, ни пощечин.

Взгляд из двадцать первого века

Нерон — прообраз современного перформансиста. «Сожжение Рима» — город как холст, пламя как кисть.

Сегодня он сделал бы VR-реконструкцию «Падения Рима»: зритель выбирает — спасать город или смотреть. Тогда он получил проклятия и имя антихриста.

Искусство вышло из музеев, провокация стала товаром. Художник выставляет пустую комнату, называет «звуком тишины» — и это гениально. Нерону стало тесно в холсте. Вместо «Рима в огне» мир увидел насилие без формы.

В истории разница между гением и чудовищем часто — в качестве пиара. Можно сжечь Рим, без пиара это останется поджогом.


Прошло две тысячи лет.

Я все пытаюсь понять: где проходит эта грань? Когда искусство перестает быть искусством и становится просто — жестокостью? Нерон вот не понял. Или понял, но было поздно.

Любой костер можно пережить, если подобрать оправдание. Кроме того, что разжег в себе.

Пепел оседает веками. Эстетика не отменяет морали. Хотя иногда очень хочется, чтобы отменяла.


© Александр Лукин
Из цикла «Мозаика. Один день из жизни…»
Ноябрь, 2024