Я всё Тебе давно, мой друг, простил. Романс

Я всё Тебе давно, мой друг, простил,
Я не хочу, чтоб Ты печалилась, страдала.
Простил Тебя, мой друг, не осудил,
За лезвие холодности кинжала.

Поверь, мой друг, давно Тебя простил,
За то, что обрекла меня на муки.
Ужели многого, мой друг, я испросил?
Что опускаю, обессилев руки.

Немилосердием, я, как клинком сражён 
За что, мой друг? Зачем же так поспешно?
Ужели прогневил иль это просто Сон,
Ужели можно, так вот походя, небрежно.

Ужели многого, мой друг, я испросил?
Что обессилев опускаю руки.
Молю, мой друг, чтоб Бог Тебя простил,
За то, что обрекла меня на муки...

Я всё Тебе давно, мой друг, простил,
Я не хочу, чтоб Ты печалилась, страдала.
Простил Тебя, мой друг, не осудил,
За лезвие холодности кинжала.




Стихотворение пронизано мощной, трагической эмоцией – болью от предательства, жестокости, но при этом – удивительным прощением и состраданием. Эта двойственность (боль/прощение, обвинение/молитва за обидчика) создает психологическую глубину и сложность.Искренность чувств ощущается в каждой строке, особенно в повторяющихся обращениях “мой друг”, которые звучат одновременно и как упрек, и как мольба, и как отчаянная попытка сохранить связь.
Пятистопный ямб придает стихотворению плавность, напевность, что контрастирует с жестоким содержанием, создавая эффект “плача” или “песни скорби”.
Перекрестная рифмовка (АВАВ)создает ощущение законченности строфы, устойчивости и в то же время – цикличности, как в молитве или причитании.
Желание не видеть страдания другого (“Я не хочу, чтоб Ты печалилась, страдала”) на фоне собственных невыносимых мук – показывает высоту прощения и одновременно глубину его внутренней цены.
Это не просто констатация факта прощения, а глубокое, пронзительное исследование природы человеческой боли, предательства и парадоксальной, полной внутренней боли силы милосердия.
Стиль стихотворения выдержан: немного архаичная лексика (“ужели”, “многого испросил”), высокий стиль, обращение к вечным ценностям (Бог, милосердие), использование классических размеров и форм – все это создает ощущение серьезности, значимости происходящего и придает тексту определенную патетику и трагическую монументальность.