о том, о чём молчат

Стоял туман, густой, как молоко.
А я  копал. Не быстро, глубоко.
Лопата в глину входила со стоном,
Как будто вторгнувшись в мир затаённый.
Могила — новая. Для молодцА,
Не видевшего отчего лица
В последний час. Лишь пуля-дура злая
Его душа на небо провожала.

А рядом — свежие холмы, кресты...
И ленты трёх цветов, как маяки беды,
Трепещут на ветру, как будто души
Тех, кто лежит в земле, пытались слушать
Ответ на свой вопрос, простой и вечный,
Застывший в их глазах пустых, беспечных...

И я  устало на черенок опёрся,
И взгляд мой на ленты те простёрся.
И думал я , не находя ответ:
«И сколько ж вас тут ляжет, сколько лет
Ещё вот так, под эти триколоры,
Свои прервёте жизни, разговоры?

Тебе, сынок, от силы двадцать было.
Тебя невеста, верно, полюбила.
И мать ждала, пекла, поди, пирог...
А ты лежишь у незнакомых ног
Моей земли. И для чего всё это?
Где та победа? Где заря рассвета?

Кричат с трибун про доблесть и про славу,
Про то, что вы — Отечества оправа.
А кто-то в это время строит дачи,
Считает барыши, куёт удачи,
И пьёт шампанское за тех солдат,
Что никогда не возвратятся назад.

Кому война — кровавая работа,
А для кого — лишь новые ворота
В хоромы, где и сытно, и тепло.
Им ваше горе — будто бы стекло,
Сквозь что взирают, сыто позевая,
На то, как мать рыдает здесь седая.

И нет конца... Ещё везут и будут...
А полководцы ордена добудут.
И скажут речи, звонкие, как медь.
А вам — лежать. А матерям — реветь.
И я копаю... Боже, дай мне силы...
Всё глубже русские могилы».
                .
Я  поднял ком земли. Земля молчала,
Она лишь молча принимала всех.
Она не различала генерала
И рядового. Смерть — один успех
Для всех чинов. И в этом чёрном лоне
Все станут перегноем и травой.
И кто-то на высоком телефоне
Отдаст приказ: «Ещё готовьте в бой!»

И снова поезд, пыльный и казённый,
Потащит их, безусых, на убой.
И будет каждый верить, убеждённый,
Что он исполнит свой священный долг.
Им скажут: «Там — враги! Там — супостаты!
Они хотят отнять у нас страну!»
И мальчики, вчерашние ребята,
Поверят в эту страшную весну.

А враг... он так же молод, так же дышит,
И так же мать ему письмо строчит.
И так же он приказы сверху слышит,
И так же пуля в сердце постучит.
И будут там, на той земле далёкой,
Такие же как я  копать ряды
Могил для тех, кто с верою жестокой
Шёл исполнять чужденье правоты.

И я взглянул на небо. Серо, мутно.
Как будто Бог отвёл свой ясный взор.
«И как же вам там, парни, неуютно?
Какой ведёте с Ним вы разговор?
Простите ли вы тех, кто вас отправил
В сырую землю удобрять поля?
Кто вас в своей игре большой подставил,
Высокие слова про долг суля?

А долг один у человека — выжить.
Построить дом. Дитя своё обнять.
И эту землю не копать, а взрыхлить,
Чтоб колос мог из чернозёма встать.
А вы лежите... цвет земли, опора...
И прорастает сквозь вас горький мак.
И нет страшней и злей того позора,
Чем жизнь отдать... вот так... за просто так»
               
Я  кончил свой печальный труд. Могила
Была готова. Ровна, глубока.
И тишина над кладбищем застыла,
Как будто чья-то скорбная рука
Накрыла мир прозрачною вуалью.
Но вдруг вдали раздался плач и стон.
Идут. Сюда. С последнею печалью,
Под колокольный погребальный звон.

Шла мать, седая, в чёрном вся платке,
Вела её под локоть чья-то дочь.
И нёс отец в израненной руке
Фуражку сына, с кем уж не помочь.
Их было мало. Не парадный строй.
Лишь горстка тех, кому он был всем светом.
И вот он — главный, страшный итог-бой:
Остаться в памяти. И стать портретом.

И я  смотрел на мать. Её глаза —
Два высохших колодца, где ни капли
Слёз не осталось. Только лишь гроза
В душе гремела. Будто в сердце — сабли.
Она не выла, не рвала волос,
Лишь подошла и на колени пала.
И задала земле немой вопрос,
И горсть земли в ладонь свою набрала.

«Вот, — думал я, — вот истинный судья
Всем вашим войнам, маршам и приказам.
Вот эта горсть, что держит мать твоя,
Она дороже всех побед и стразов.
Она — цена. Она — и есть итог.
Не взятый город, не клочок границы.
А то, что сын вернуться к ней не смог,
И ей теперь ночами он лишь снится.

Пройдут года. Забудутся слова,
Что с высоких говорили им трибун.
И прорастёт на холмике трава,
И стихнет в сердце боль сердечных рун.
Но эта мать... до своего конца
Так и проносит в памяти усталой
Черты любимого того лица,
Что смерть своей косой нарисовала.

И нет страшней на свете приговора,
Чем видеть взгляд такой вот материнский...
И нет бессмысленней и злей позора,
Чем строить славу на слезах и тризнах».

                *********…*********       
Вот всё и кончилось. Поставили кресты.
И разошлись живые по домам.
Остались только ветер, да цветы,
Да тишина, привычная гробам.
И я  присел на старую скамью,
Достал кисет, набил цигарку табаком.
И думал, глядя на свою семью
Молчащих, тех, кто стал уже знаком.

«Вот ты лежишь. А где-то далеко
Такой же парень, твой недавний враг,
Лежит в земле. И так же нелегко
Его родным принять сей страшный шаг.
И что же дальше? Ваши командиры
Пожмут друг другу руки, может быть.
И скажут: «Мир! Кончаем эти игры!»
И станут снова торговать, дружить.

И ваши имена впишут в скрижали,
Откроют памятник из камня и с огнём.
И в день победы, позабыв печали,
Вам почестей высоких воздаём.
Придут другие мальчики, в пилотках,
Положат к монументу парочку гвоздик.
И в речах громких, правильных и чётких
Про ваш великий подвиг скажут вмиг.

Но кто им скажет правду? Кто расскажет
Про страх, про грязь, про тяжёлый плен ?
Кто им ту боль без пафоса покажет,
Чтоб не хотели новых перемен?
История — лукавая девица,
Она напишет то, что ей велят.
И вот уже сияют славой лица
Тех, кто послал на смерть таких ребят.

И через двадцать лет, а может, тридцать,
Когда быльём всё это порастёт,
Какой-нибудь безумец возгордится
И снова за собой народ пошлёт.
И скажет: «Деды наши воевали!
И мы должны! За веру! За страну!»
И снова матери, что слёз не знали,
Познают горе, холод, тишину.

Так и живём... От крови до забвенья.
И снова к крови. Замкнутый тот круг».
Тут я  вздохнул. И в это же мгновенье
Услышал детский, звонкий смех, и  вдруг.
За кладбищенскою оградой, в поле,
Мальчишка змЕя в небо запускал.
И этот смех, звенящий на просторе,
Был всем смертям отчаянный сигнал.

Что жизнь — упряма. Что она прорвётся
Сквозь смерть и боль, сквозь толщу горьких лет.
И тот мальчишка... может, доживёт
До мира, где войны и вовсе нет?

Я  потушил цигарку о подошву.
«Пора домой. Дел много. Вечер близко».
И в сердце затаил надежду-крошку,
Склонившись  к новому холму так низко.