Жили-были волк и коза

Жили-были волк и коза.
Век-калека.
Век-изгой.
Век, где лес – это просто дрова.
Их дружба, подобная браку калеки
с вдовой,
нарушала законы родства,
естества, вещества... да и просто устава,
что хищнику в пасть посылает трофей.
Но время, как ржа, разъедало составы,
и волк был не волк, а скорей иудей
в лесной синагоге, где ветер-пропойца
читал по верхушкам седой кадуцей.
Коза же, забывшая начисто дойку,
глядела на мир из-под выцветших век,
как будто бы в узкую щелку-гляделку,
откуда сочится не время, а снег.

Они говорили. О чем? О погоде.
О том, что листва обращается в прах.
О том, что в болоте, в гнилом кислороде,
живет только ужас, а в небесах –
пустота, помноженная на вечность,
и эхо, похожее на человечью
бессмысленную, но упорную речь.
Их дружба была обречена утечь,
как вода сквозь пальцы, как жизнь сквозь тело.
Она ничего от них не хотела,
лишь быть...
Просто быть. Вопреки инстинкту.
Как выцветший снимок, приколотый к стенке
сарая, где пахнет трухой и тленом.
Как надпись на камне, почти что нетленном.

Он ей приносил не ягнят, но коренья.
Она ему – сказки про теплые страны,
где пастырь не носит с собою ружья,
где соль на губах океана странна.
Их дружба была – перекур, передышка
в войне, где итог очевиден и страшен.
Он был для нее просто серый мальчишка.
Она для него – просто белая чаша
с парным молоком, что давно прокисло.
И в этом не больше, не меньше смысла,
чем в точке, поставленной в конце строки.
Чем в том, что река умирает у моря.
Они были, в сущности, так далеки,
как радость от горя. Как радость от горя.

Их век догорал. И однажды под вечер,
когда силуэты сливались в одно,
он вдруг произнес, расправляя плечи:
«Мне кажется, падает снег. Так темно».
Она отвечала: «Да, падает. Всюду.
На нас, на деревья, на волчий твой след».

И в этом молчании, равном чуду,
уже не таился привычный ответ,
кто – жертва, кто – хищник. Лишь два созданья,
застывшие в точке не-расставанья,
в пейзаже, где цвет остается один –
белый. Как саван. Как чистый лист.
Как финал, где никто не победил,
и воздух беззвучен, и воздух так чист,
что слышно, как время скребется о ветку,
как атом вмерзает в лесную свою
кристаллическую, ледяную решетку,
как будто бы в камеру или в семью.

Их больше не стало. Осталась лишь сказка,
где волк и коза, позабыв про оскал,
сидят на опушке. И белая краска
ложится на все, что ты прежде искал,
но так и не смог отыскать. На детали.
На шерсть и на рожки, на взгляд и на вздох.
Они просто были. Они просто стали
тем снегом, который, как выдохший Бог,
ложится на землю, не помня причины,
ни зла, ни добра, ни мужчины, ни зверя.
Лишь холод и форма. И две величины...