Сказание о Начале

Песнь Первая:Яйцо и Великая Пустота.

Когда не звенела ещё тетива,
И время само не пустилось в дорогу,
Когда не рождались ни мысль, ни слова,
И не было тропок ни к чёрту, ни к богу,
Была лишь Она. Бесконечна, пуста.
Не Тьма и не Свет, не тепло и не холод.
Великая Дрёма, чьи сжаты уста,
Чей дух был и стар бесконечно, и молод.

Её мы не звали. Ей имя — Ничто.
Безмолвная Матерь всего, что случится.
И в этой утробе, под вечным плащом
Безвременья, начало миров должно было родиться.
Никто не считал проходящих веков,
Их не было. Был только сон без движенья.
Но в сердце Ничто, как зародыш богов,
Проснулась великая искра — хотенье.

Хотенье — Быть. Чувствовать. Видеть. Дышать.
И эта крупица, песчинка желанья
Заставила вечную Дрёму рождать,
Собрав воедино своё мирозданье.

И в центре Ничто, где сгустилася мысль,
Возникло Яйцо. Не из злата-металла,
Не скорлупа, а живая вся жизнь,
Что в вечной дремоте себя собирала.
Оно не висело, не плыло, а — было.
В нём спали и грозы, и травы, и звери,
В нём будущих рек золотистые жилы
И будущих душ запертые все двери.

И тысячи лет, или тысячу зим —
Никто не измерит — Яйцо то дремало.
Пока не проснулся единственный Сын
Великой Пустоты, что его создавала.
Он был не рождён, а осознан внутри.
Он сам себя вызвал из спящего праха.
«Я — Род. Я — начало. Я — пламя зари»,
— Подумал он, не испытав ещё страха.

Он был и отцом для себя, и дитём.
Он — первое «Я» в бесконечности «Нет».
И силою мысли, как острым копъём,
Он треснул скорлупку, являя свой свет.
И брызнула искра. И стала Звездой.
И хлынула влага. И стала Водою.
И выдохнул он — стал тот выдох Средой,
Прозрачной, воздушной, над миром-землёю.

Из верхней скорлупки он выковал Свод,
Что мы называем небесной твердыней.
А нижнюю часть, совершив поворот,
Оставил Землёю — и матерью, и богиней.
Так мир разделился на Явь и на Навь,
На то, что мы видим, и то, что сокрыто.
И Род, оглядевшись, пустил корни вплавь
И ввысь, в то, что было им только что свито.

Но Род был один. А любовь — это связь.
И он из себя породил себе пару.
Не женщину-деву, а первую страсть,
Чтоб мир наполнялся божественным жаром.
Он выдохнул снова, и выдох был — Лада.
Богиня Любви, Красоты и Гармонии.
Не та, что воюет, а та, что как сладость
Медовая, лечит души агонии.

И Лада взглянула на Рода, смеясь.
И от смеха её расцвели в чистом поле
Цветы небывалые. Первая связь
Случилась у них — по божественной воле.
Их танец любви был и громом, и светом,
И тихим дождём, и рождением радуг.
И мир наполнялся их вечным дуэтом,
Где каждый аккорд был и нежен, и сладок.

И первым родился их сын — Белобог.
Он соткан был из чистоты и сиянья.
Он — правда, он — день, он — священный порог,
Что делит добро от дурного деянья.
Он вышел и тронул холодную твердь —
И та задышала теплом, оживая.
Он выдохнул в небо — и звёзд круговерть
Сложилась в узоры, свой путь начиная.

Но где есть добро, там и тень быть должна,
Чтоб свет мог понять, что он — светел и ярок.
И Лада, устав, в полумраке, без сна,
Родила второго — как горький подарок.
Он вышел из тени, что Род отбросал,
Из первого страха, что мир может сгинуть.
И имя ему было — Чернобог. Он знал
Всё то, что другие старались отринуть.

Он был не злодей, не упырь, не тиран.
Он был — равновесие. Ночь после дня.
Холодная заводь, осенний туман,
Конец для любого живого огня.
Он тронул цветы — и они замолчали,
Увяли, отдав семена в темноту.
Два брата стояли в начале начал —
Один сеял жизнь, другой — пустоту.

И Род посмотрел на своих сыновей.
«Не ссорьтесь, — сказал он, и голос был громом, —
Вы — две стороны у ладони моей.
Без ночи нет утра. Без смерти нет дома
Для новой души. Вы — единый закон.
Ты, Белый, твори. Создавай, созидай.
А ты, Чёрный, рушь, но лишь то, что потом
Должно возродиться. Границ не ступай».

И братья ушли. Белобог сотворил
Леса и поля, птиц, зверей, насекомых.
Он солнцу светить в небесах разрешил,
И рекам бежать в берегах незнакомых.
А Чернобог следом ходил, как зима,
Касался листвы — и она опадала.
Касался зверей — и тех брала тьма,
Чтоб плоть их земле силу новую дала.

Так в мире явился Великий Уклад:
Рожденье и смерть, вдох и выдох творенья.
И Род, видя это, был сказочно рад.
Но чувствовал — нет головного в нём звенья.
Нет тех, кто поймёт эту дивную суть,
Кто сможет любить, ненавидеть, молиться.
Кто сможет свой собственный выдумать путь...

И он посмотрел на Землицу-Царицу.
И понял, что время пришло для людей.


Песнь Вторая: Небесный Кузнец и Матерь Земля.

Увидел Род-Пращур, что мир хоть и создан,
Но хрупок, изменчив, как дым над костром.
Что нужен закон, чтобы хаос был созван
В порядок, скреплённый небесным тавром.
И он из дыханья, что жарче горнила,
И мысли, что твёрже любого клинка,
Родил себе сына. И имя в нём было —
Сварог. И была его доля крепка.

Сварог не был воином, не был певцом.
Он был — Созидатель. Великий Умелец.
С божественным, мудрым и строгим лицом,
Всему, что есть в мире, он стал как Отец.
Он глянул на Свод, что был просто простором,
И молвил: «Негоже без света нам быть!»
И молотом тяжким ударил, которым
Он мог и миры, и судьбу сотворить.

И высек он искру. И искра, взлетая,
Раздулась, как шар, золотой и слепящий.
И стала светилом, по небу гуляя.
И мы нарекли его — Солнце-Даждьбог палящий.
«Свети, — рек Сварог, — согревай эту землю.
Будь оком небесным, будь правды огнём».
И Солнце, завету небесному внемля,
Пошло по лазури своим чередом.

Но ночь оставалась темна и безлика.
Тогда он ударил о камень второй.
И брызнули звёзды — от мала к велику —
Серебряной, мелкой, холодной пыльцой.
«Вы будьте узором, вы будьте судьбою,
Чтоб путник в дороге свой путь находил».
И выковал Месяц, чтоб тот над землёю
Ночами, как стражник бесшумный, ходил.

А Лада-матушка, глядя на твердь,
Что стыла под звёздами, голой и дикой,
Решила, что жизнь должна смерть побороть
Не силой, а нежностью, влагой великой.
И вдохом своим, что был влажен, как пар
От летней реки, породила на свете
Прекрасную дочь. И дала ей свой дар —
Быть Матерью-Влажной-Землёй на планете.

И имя ей — Мокошь. В глазах её — тина
Глубоких озёр, в волосах её — росы.
Она — плодородье, она — паутина
Всех жизней, ответы на наши вопросы.
Она опустилась на землю, и та
От ласки её зацвела, зазелёнилась.
И в каждой травинке была красота,
И каждая почка под солнцем раскрылась.

Сварог дал ей прялку. Непростое веретено.
И нити, что были не льном и не шерстью.
«Пряди, — он сказал, — так уж нам суждено.
Ты — судьбы, а я — мир скрепляю их жестью».
И Мокошь взяла в руки пряжу веков.
И стала прясти. Вот — рожденье оленя.
Вот — ниточка жизни лесных муравьёв.
Вот — доля цветка, что увянет в мгновенье.

И всё, что рождалось, имело свой срок,
Отмеренный ею. И в этом был лад.
Она — и начало, она — и итог.
И ей был и путник, и пахарь так рад.
Она напоит, она даст урожай,
Она убаюкает в тёмной могиле.
Её тихий шёпот: «Живи, не страдай.
Ведь всё возвратится к родимой мне силе».

Сварог с высоты своих звёздных палат
Смотрел, как Земля под рукой у сестрицы
Становится домом, цветущим, как сад.
И взором своим не мог он насытиться.
Он видел не просто богиню. Он видел
В ней пару себе. Равновесье. Опору.
И в сердце его, кто доселе не видел
Любви, разгорелось то чувство, что гору
Свернёт и осушит моря до песка.

И он к ней спустился не громом небесным,
А тёплым дождём. И его рука
Коснулась её, став ей мужем чудесным.
Их свадьба была — это первая в мире гроза.
Где молнии-стрелы — Свароговы взгляды,
А гром — его клятвы. А с неба слеза —
То дождь, что принёс для полей лишь усладу.

И от союза Небесного Кузнеца
И Матери-Влажной-Земли, их любовью,
Пошли уже боги с чертами лица,
Что схожими были и с нашей судьбою.
Родился Перун — громовержец и князь.
И Велес-мудрец, что и бог, и скотина.
И все остальные, чья прочная связь
Сплела воедино и мир, и общину.

Так был утверждён на земле пантеон.
Сварог — как Отец, что блюдёт за порядком.
А Мокошь — как Мать, чей извечный закон —
Прясти нашу жизнь, что бывает несладкой.
Но мир был готов. Он дышал. Он звенел.
И ждал лишь того, кто придёт в эти рощи,
Кто имя богам этим ласково спел...

И Род посмотрел на людей. И стал проще
Смотреть на творенье. Ведь главный герой
Был только начертан судьбой впереди.


Песнь Третья: Глина, Дыхание и Первая Искра

Смотрел Род-Всевышний на дело своих
Детей и внучат. Мир был чуден и ярок.
Текли полноводные реки. И стих
Был ветер в лесах — как бесценный подарок.
Пчела собирала свой мёд-благодать,
Медведь спал в берлоге, храня свою силу.
Но некому было всё это обнять
Душою и крикнуть: «Как всё-таки мило!»

И Род обратился к Сварогу-Отцу:
«Мой сын, ты — творец, ты — небесный ваятель.
Всё в мире подвластно творенью-резцу.
Но где же его основной обитатель?
Где тот, кто продолжит творение наше?
Кто сложит мне гимн и построит мне храм?
Кто сделает мир этот глубже и краше,
Идя по моим и по вашим стопам?»

Сварог поклонился: «Отец, я не знаю,
Как сделать живое, что мыслить бы смело.
Я камню и древу законы вверяю,
Но как сотворить мыслящее тело?
Здесь Мокоши-матушки нужен совет,
Она прядёт жизни, она их и знает.
В её тихом шёпоте скрытый ответ,
Какая душа в этом мире бывает».

И вот, собрались они втроём на лугу,
Где травы стояли по пояс густые.
Род, Мокошь и Лада на том берегу,
Где воды текли ещё чистые-чистые.
И Мокошь сказала, на землю кивнув:
«Земля — это плоть. Из неё и лепите.
Возьмите вы глины, водою смочив,
И форму, какую хотите, дадите».

И Лада, богиня любви, подошла,
Взяла горстку глины, что пахла весною.
И с нежностью женской лепить начала,
Смягчая её дождевою водою.
И вылепила она тело — как луг,
Что мягок, податлив и полон тепла.
С изгибами бёдер и нежностью рук.
И Женщину первой она создала.

Сварог же, увидев творение это,
Сказал: «В нём есть прелесть, но крепости нет».
И взял он той глины, что солнцем согрета,
И камня добавил, что видел рассвет.
И вылепил тело — как дуб вековой,
С плечами, что могут и плуг, и меч несть.
И стал тот Мужчина с прямой головой
Хранить то, что Женщина создала здесь.

Лежали два тела на сочной траве.
Красивы, но немы. Без жизни, без страсти.
Как будто рисунок в небесной синеве —
Лишь форма, что в полной у вечности власти.

«Вот тело, — сказал Род, — но где же душа?
Где искра, что мыслью его озарит?»
И он наклонился над ними, спеша
Вложить в эту глину то, что не сгорит.
Он вдунул в Мужчину своё ремесло —
Способность творить, изменять, побеждать.
Чтоб семя его по земле проросло,
Чтоб мог он и строить, и мир защищать.

А Лада вдохнула в прекрасную грудь
Всю нежность свою, всю любовь, всю заботу.
Чтоб Женщина знала свой истинный путь —
Хранить очага и семьи позолоту.
Чтоб пела она колыбельные сны,
Чтоб слёзы её были влагой целебной,
Чтоб дети её были миру верны,
И голос звучал её музыкой хлебной.

И вот, встрепенулись. Открыли глаза.
И в них отразился весь мир необъятный.
И первая, чистая, словно гроза,
Скользнула слеза по щеке ароматной.
Они посмотрели друг другу в глаза,
И в этом безмолвном и трепетном взгляде
Родилось то чувство, что не рассказать,
Что ценят превыше любой в мире клади.

И встали они. И назвали его —
Адам. А её нарекли просто — Ева?
Нет, наши то были! И звали его
Славянским напевом из древнего древа.
Он — Первый Муж. А она — та, что Жизнь
Даёт и хранит. И пошли они в паре.
И Род им сказал: «А теперь вы держись
Друг друга. И в счастье живите, и в каре».

И Белобог дал им свой светлый удел —
Уменье смеяться и радости дня.
А Чернобог рядом неслышно летел
И в души вложил им частицу огня
Сомненья и страха. Чтоб выбор имели.
Чтоб путь свой искали не по указке,
А так, как сердца их и души велели,
Слагая свои собственные в мире сказки.


Песнь Четвёртая: Велес Мудрый и Дары Богов

Пока на земле человек просыпался,
Дивясь и пугаясь творенья чудес,
В чертогах небесных вопрос поднимался:
Кто будет им пастырь? Кто в тёмный им лес
Проложит тропу и научит законам?
Перун был для этого яростен слишком,
Сварог — слишком занят небесным трезвоном,
А Даждьбог — высок для земного мальчишки.

И тут, из-под камня, где мудрость дремала,
Из шёпота трав, из мычанья коров,
Из силы, что в землю корнями врастала,
Родился на свет бог по имени Велес-Волхв.
Он не был рождён от любви и от страсти,
Он вышел из самой природной нужды.
Был космат, как зверь, но в его было власти
И слово, и золото, и все плоды.

Он был и медведем, и волком, и туром.
Он знал языки и зверей, и людей.
Он был по натуре своей балагуром,
Но мудрости не было в мире мудрей.
Он мог обернуться туманом над речкой,
Иль дедом седым, что бредёт с посошком.
Он был и богатством, и старой овечкой,
И первым на свете был он пастухом.

И Велес спустился к той паре смущённой,
Что пряталась в страхе под сенью дубов.
«Чего вы боитесь, Творцом сотворённые?»
— Спросил он, и голос был мягок, не груб.
Мужчина ответил, сжимая ладони:
«Мы наги, мы слабы, мы чуем лишь глад.
Нас холод пронзает, и ветер нас гонит.
И каждый нам куст — незнакомый собрат».

«Ах, вот оно что!» — усмехнулся бог Велес.
«Вам нужно не золото, власть иль почёт.
Вам нужно, чтоб в душах ремесло запело,
И чтоб от огня согревался живот».
Он взял два сухих деревянных обломка,
И стал их тереть, напевая слова.
И вспыхнула искра, так робко, так ломко,
И вот уж пылает сухая трава!

«Вот — первый вам дар. Назовите Огнём.
Он — друг, если в меру. И враг, если слеп.
Он пищу согреет и ночью, и днём,
И сделает мягким ваш будущий хлеб».
Он бросил им в пламя оленью лопатку.
И запах пошёл, что пьянил и манил.
И люди впервые поели украдкой
То мясо, что бог для них благословил.

«Но пища — не всё», — продолжал бог кудлатый.
«Вам нужно уменье и знание дать».
И он показал, как из глины горбатой
Лепить можно плошки, чтоб воду держать.
Как шкуры зверей превращаются в крышу
И в тёплый тулуп, что спасает зимой.
«Природу, — он рек, — вы и слушайте, и слышьте.
Она вам и мать, и учитель родной».

Он женщину взял и подвёл её к полю,
Где дикий овёс колосился, звеня.
«Вот — зёрна. Отдай их земле, и на волю
Отдай свою ласку. И три через три дня
Ты снимешь стократ. Это будет вам пища,
Что вас не заставит гоняться за кем-то».
Так первое в мире возникло жилище,
И первое поле под солнцем согрето.

Мужчине же он дал и лук, и топор.
«Ты — страж, ты — добытчик, ты — дома опора.
Но помни, — сказал он, и строгим был взор, —
Не бей ради злобы, не бей ради спора.
Бери, сколько нужно, чтоб голод унять.
Не трогай телицу, что носит телёнка.
Умей у природы не только лишь брать,
Но и отдавать ей свой долг чисто, звонко».

И многому Велес учил их тогда.
Как звёзды читать, чтоб не сбиться с дороги.
Как травы варить, если в дом к ним беда
Придёт в виде хвори иль боли в подмоге.
И главный завет он оставил простой,
Что лёг в основание мира и веры:
«Живите по правде. С открытой душой.
И знайте во всём вы и совесть, и меру».

И люди смотрели, как мудрый их бог
Уходит в туман, растворяясь в дубраве.
И первый огонь на земле он зажёг
Не в ветках сухих, а в душе их и нраве.

Песнь Пятая: Дети Воздуха и Рождение Грозы

Сварог-Прародитель с небесной твердыни
Смотрел, как туман застывал над рекой,
Как воздух был недвижим, словно в пустыне,
И в мире царил безнадёжный покой.
«Негоже, — промолвил он, — миру безгласо
Стоять, не дыша, будто мёртвый гранит.
Без голоса ветра и буйного пляса
И жизнь на земле, как свеча, догорит».

И он набрал в грудь свою воздуха впрок,
И выдохнул с силой на Юг, что был зноен.
И выдох тот стал богом. Имя — Стрибог.
Он был седовлас, но могуч и спокоен.
Отец всех ветров, повелитель воздушный,
Он мог и ласкать, и срывать терема.
Ему подчинялся и бриз самый душный,
И вьюга, что сеет на землю зима.

Второй раз вздохнул он, но выдох был легче,
Как шёпот влюблённых под сенью ветвей.
И выдох тот стал богом, что был человечней,
Игривей, теплей и намного живей.
То был бог Посвист, молодой и кудрявый,
Что лето приносит на лёгких крылах.
Он пахнет и мёдом, и скошенной травой,
И солнцем, застывшим в смолистых стволах.

А третий был выдох — холодный, колючий,
Как иней, что лёг на застывшую гладь.
И стал этот выдох метелью могучей,
Чтоб зимы суровой скреплять благодать.
И имя ему было — Зимник-Позёмка,
Суровый старик в ледяной бороде.
Чей голос скрипучий и свист его громкий
Несли только холод и холод везде.

Но был у Сварога и Мокоши-Матери
Сын-первенец, чья уготована роль
Быть князем богов, быть небесным карателем,
И нести в себе и восторг, и юдоль.
Он не был ни ветром, ни светом, ни тенью.
Он был — сама Сила. И имя — Перун.
С рожденья владел он и громом, и сенью
Свинцовых тяжёлых, нахмуренных рун.

Он рос не по дням, а по бурным минутам.
И вместо игрушек — катал валуны.
И смех его эхом гремел по уютам
Лесным, пробуждая деревья от снов тишины.
В его волосах, цвета меди червонной,
Гуляли разряды небесных огней.
И голос был рокот, могучий и сонный,
Как будто сто тысяч проснувшихся змей.

Сварог для него выковал из булата
Секиру, что молнии мечет во тьму.
И дал ему в руки узду, чтоб крылатого
Коня подчинить лишь ему одному.
«Ты — князь, — рек Сварог, — ты — защитник и правда.
Ты — суд мой небесный над миром земным.
Твоя справедливость — и боль, и награда.
И слово твоё будет вечно святым».

И вот как-то раз Чернобог, изнывая
От света и зелени майского дня,
Решил подшутить, свою силу являя,
И выкрал у Солнца частицу огня.
Он спрятал её в подземелье сырое,
И мир погрузился в унылую тень.
И стало всё серым, поникшим, немым,
И в полдень настал преждевременный день.

Птиц смолкнули трели, попрятались звери.
И люди взглянули на небо с тоской.
И в их молодые, наивные веры
Впервые закрался и страх, и покой
Был отнят. И взмолились дети земные:
«Отец наш Сварог, отчего же так мглисто?»
И тут-то Перун, чьи усы золотые
Торчали так гордо, так грозно, лучисто,
Вскочил на коня, что был чёрен, как сажа.

«Я вора найду!» — крикнул он, разъярённый.
И конь его взвился. И первая кража
Была для него, как набат оглушённый.
Он выхватил молнию-палицу с ходу
И бросил её в ту скалу, где таился
Коварный похитчик. И дал он свободу
Огню, что в темнице напрасно томился.

Удар был так страшен, что горы дрожали.
И это был ГРОМ. Первый гром над землёй.
А конь его, мчась, облака разрывали
Копытами, сея повсюду собой
Прохладную влагу. И хлынул на долы
Живительный ДОЖДЬ. Первый дождь, что омыл
И травы, и листья, и пахаря вола.
И мир, что от серости мрачной застыл.

И Солнце вернулось на место на небе.
И люди, увидев и мощь, и добро,
С тех пор поклонялись и зёрнышку в хлебе,
И грому, что зло побеждает хитро.

Песнь Шестая: Лада-Матушка и Рождение Любви

Мир был уже слажен. Сварог в своей кузне
Ковал для законов стальную оправу.
Перун охранял от наветов и козней.
А Велес учил, как возделывать травы.
Но всё в нём служило лишь пользе и силе,
Всё было разумно, всё было сурово.
Как будто цветы на холодной могиле —
Красиво, но нет в этом чувства живого.

И Род посмотрел на творенье с печалью.
«В нём есть голова, — он промолвил в тиши, —
Есть руки и ноги, что скованы сталью
Порядка. Но нет в моём мире души.
Нет чувства, что выше любого закона,
Что может заставить и горы свернуть.
Нет нежности, что слаще райского звона.
И некому в сердце с надеждой взглянуть».

И он не из глины, не молотом звонким,
А из своей собственной светлой мечты,
Из первого смеха рождённого ребёнка,
Из утренней свежести чистой росы,
Из вздоха, что рвётся из любящей груди,
Соткал он богиню. И не было краше
Её никого ни в грядущем, ни в буде.
И стала она — Лада-Матушка наша.

Она не спустилась, а будто проснулась
Везде и во всём в тот же миг, в тот же час.
И первая почка весной встрепенулась —
То Лада дотронулась, нежно смеясь.
И первая птица запела на ветке
Не просто от голода или нужды,
А песню любви, чтоб услышать соседке,
И вместе гнездо основать у воды.

Где Лада ступала — там ландыш родился.
Где Лада вздыхала — там ветер теплел.
И даже суровый Перун прослезился,
Когда её тихую песню пропел
Ручей, что бежал по камням ошалело.
Он вдруг успокоился, стал так глубок,
Что в нём отразилось и небо, и тело
Берёзки, что клонит к воде свой платок.

Она подошла к первым людям, что в страхе
Ещё жались к камню, боясь темноты.
Их быт был налажен, но в серой рубахе
Ходили их души, не зная мечты.
Она прикоснулась к руке у Мужчины,
И он посмотрел на подругу свою
Не как на помощницу, не без причины,
А будто увидел впервые зарю.

Он увидел вдруг не просто ладони,
А нежность, что может унять его боль.
И сердце забилось, как быстрые кони,
И он осознал свою главную роль —
Не просто тащить мамонта из оврага,
А быть для неё и стеной, и плечом.
И в нём загорелась такая отвага,
Что стала ему и мечом, и щитом.

И Мокошь-Судьба, что пряла свои нити,
Увидела Ладу и хмуро рекла:
«Сестра моя, ты нарушаешь событья.
Ты в ровную пряжу мне узел вплела.
Я пряла им жизнь — от рожденья до гроба.
Всё было понятно, всё было просто.
Теперь же в сердцах их поселилась злоба
И радость такого шального прироста,
Что рвут они нити мои, как хотят!»

А Лада ей кротко с улыбкой в ответ:
«Твои нити, Мокошь, лишь тело крепят.
А я им даю негасимый мой свет.
Да, он обожжёт. Да, он сделает больно.
Да, ради любви можно жизнь оборвать.
Но разве не лучше прожить жизнь достойно,
Чем просто свой век до конца довязать?

Ты даришь им долю, а я — дарю выбор.
Ты — берег реки, я — её глубина.
И пусть мой подарок порою — не выигрыш,
Но жизнь без любви — как без зёрен стерня».
И Мокошь впервые тогда промолчала,
И в пряже судьбы появился узор.
Любовь — то, что всё и всегда начинала,
И красила жизнь с незапамятных пор.

Так в мире родились и верность, и ревность,
И первый цветок, что был сорван для ней,
И первая песня, и первая древность
Сказаний о паре, что стала сильней
Всех армий и всех заклинаний на свете,
Лишь только держась за ладони свои.
И Род улыбнулся. Теперь его дети
Познали и муку, и сладость любви.


Песнь Седьмая: Дети Лады и Две Стрелы Любви

Гуляла раз Лада-Богиня по саду,
Что цвел в Ирии, в небесной стране.
И в каждом цветке находила отраду,
И в каждой росинке, и в каждой сосне.
И вот подошла она к озеру света,
Где гладь отражала небес синеву.
И в зеркале водном, теплом разогрета,
Увидела Лада себя — наяву.

И так восхитилась она отраженьем,
Что в сердце проснулась такая любовь,
Такое простое, святое волненье,
Что кровь забурлила и взыграла вновь.
Она наклонилась к воде, чтоб коснуться
Той девы, что смотрит из самых глубин.
И в миг, когда губы смогли соприкоснуться,
Из озера вышли и дочь, и сын.

Из света улыбки, из первого взгляда,
Из девичьей робости, из чистоты,
Родилась прекрасная, юная Леля —
Богиня надежды, весны и мечты.
Она была — утро. Она была — почка,
Что вот-вот раскроется, миру даря
Свой первый, наивный, несмелый листочек.
Она — предрассветная в небе заря.

А следом за ней, из объятий глубоких,
Из страсти, что в сердце у Лады жила,
Из клятвы, что шепчут в порывах высоких,
Из силы, что два превращает в «всегда»,
Родился Полель — бог супружества, брака,
Что держит два сердца единой рукой.
Он был не игрив, он был полон отваги,
Хранитель семьи, верности и покой.

И Лада взглянула на них, улыбаясь:
«Дети мои, вы — две части меня.
Одна — что живёт, каждый день обновляясь,
Другая — что вечно хранит жар огня».
И Леле она подарила веночек
Из первых подснежников, белых, как снег.
«Ты будешь будить ото сна каждый почек,
И первый любви вызывать в человеке
Трепетный вздох, робкий взгляд, поцелуй,
Что сладок, как мёд, и недолог, как сон.
Иди же по миру и просто балуй
Сердца, что попались в твой ласковый плен».

Полелю же Лада вручила два крепких
Кольца, что Сварог для неё смастерил.
«А ты, сын мой, будешь в объятиях цепких
Держать тех, кто буйство любви усмирил
И в гавань семьи свой кораблик направил.
Твой дар — это верность на долгие дни.
Ты будешь хранить их от сломанных правил,
Чтоб были вдвоём, но вовеки одни».

И Леля спустилась на землю, как птица,
Смеясь, разбрасала пыльцу своих чар.
И юноша робкий влюбился в девицу,
И в сердце его разгорелся пожар.
Но был тот пожар — как солома сухая:
Он вспыхнул на миг и угас без следа.
И пара, друг друга ещё не узнав, а
Уже разбежалась — туда и сюда.

И Лада увидела это смятенье.
Сердца загорались и гасли тотчас.
Любовь превратилась в одно развлеченье,
Теряя и смысл свой, и ценность, и час.
И Лада призвала Полеля: «Мой милый,
Без крепости чувства — лишь дым, суета.
Иди же за Лелей, удвой её силы,
Чтоб в мире царила не блажь — красота».

И вот, где промчится весёлая Леля,
Оставив сердцам лишь минутный дурман,
Туда приходил бог Полель, и доселе
Пустой и звенящий любовный обман
Он в чувство глубокое вдруг превращал.
Он брал две руки и сплетал их навеки.
Он взгляды пустые в один совмещал,
И слёзы текли по щекам человеков
Уже не от горя разлуки и ссор,
А от полноты и от счастья большого.

Так Леля дарила божественный сор —
Влюблённость, что вспыхнет и сгинет без слова.
А следом Полель этот сор собирал
И строил из этого хрупкого сора
Надёжный и крепкий семейный причал.

И Лада смотрела на них с высоты.
Её дети — хаос и строгий порядок.
Один дарит буйные в сердце цветы,
Другой — собирает их в ровные грядки.
И поняли люди, что чувство — не шутка.
Что вспышка — начало, но суть — впереди.
И что без Полеля любовь — незабудка,
Что вянет, едва отойдёшь на три шага пути.

Песнь Восьмая Ярило-Солнце и Буйство Жизни

Когда на земле воцарился порядок,
И люди познали и плуг, и любовь,
Мир стал слишком тих, слишком ровен и гладок,
И в жилах его застывала уж кровь.
Всё было по правилам, всё по закону,
Но не было в жизни шального огня,
Что рвётся наружу, наперекор звону
Цепей и устоев прожитого дня.

И Мать Сыра-Земля, что под солнцем томилась,
Взмолилась однажды Даждьбогу-Отцу:
«О, свет мой небесный! Я жизнью налилась,
Но силу мою, что подобна винцу,
Мне некуда деть! Всё растёт понемногу.
А хочется буйства, и страсти, и пляса!
Пошли мне дитя, что разбудит дорогу
Для соков моих, для весеннего часа!»

И Даждьбог услышал. Он луч свой горячий,
Самый могучий, самый хмельной,
Направил на землю. И не было зрячей
Любви, чем у неба с родною землёй.
И там, куда луч этот огненно врезался,
Где чёрная пашня дымилась парной,
Из самой земли бог весенний поднялся,
Красивый, и дерзкий, и вечно хмельной.

И имя ему было — Ярило.
Он был не дитя, а прекрасный юнец.
В кудрях его русых сияло светило,
В глазах голубых — озорной огонёц.
Он мчался по полю на белом коне,
И конь тот был соткан из утренних рос.
И где он скакал — там весна по стерне
Стелила ковёр из подснежников, грёз.

В одной он руке держал колос созревший —
Знак жизни грядущей и щедрых плодов.
В другой же — отрубленную, но не истлевшую
Главу человека — знак смерти оков,
Что он побеждает, из праха рождаясь,
Чтоб снова и снова дарить урожай.
Он был и началом, и концом, не стесняясь
Ни смерти, ни жизни. Он был — через край.

Он не говорил мудрых слов, как бог Велес.
Он просто смеялся. И смех его был
Так звонок, что в каждом, кто слышал, запела
Такая шальная, безудержность сил,
Что пахарь бросал свою соху в борозды
И шёл танцевать, обнимая жену.
И девы плели из берёзовой розги
Венки, призывая в свой дом тишину
Разбить этой песней, что рвётся наружу.

Перун-Громовержец, блюститель порядка,
Увидел Ярилу и гневно изрёк:
«Ты что ж это, отрок, заводишь повадки,
Что рушат устои? Какой в этом прок?
Ты сеешь не хлеб, а безумное семя
Веселья, что разум туманит людской!
Из-за тебя позабыли про время
Работы и долга! Нарушен покой!»

Ярило взглянул на него беззаботно,
С коня своего соскочив на траву.
«А разве покой, брат, — природно?
Я жизнь пробуждаю, я в каждом живу,
Кто хочет не просто существовать в мире,
А чувствовать соки, что бродят в крови.
Ты — страж для закона. А я — словно в лире
Натянута самая страстная из струн любви.

Ты учишь их, как надобно строить и сеять.
А я их учу, для чего это всё.
Чтоб было, что праздновать, было, что веять
Не только зерно, но и счастье своё.
Без ярости вешней, без страсти кипучей
И твой урожай никому не пойдёт
На пользу. Он будет лишь серою кучей
Того, что никто и в рот не возьмёт.

Так пусть они пляшут! Пусть водят свой хоровод!
Пусть любят друг друга под сенью лесной!
Ведь только от этой любви и восход
У нового хлеба случится весной».
Перун насупил свои брови густые,
Но спорить не стал. Он и сам ощутил,
Как силы земные, шальные, простые
Наполнили мир, что почти уж остыл.

И с той самой поры, лишь зима отступает,
Приходит Ярило на белом коне.
И сердце у каждого тает и знает:
Пора не для долга. Пора для весны.


Песнь Девятая: Чернобог и Изнанка Мира

Когда Род-Прародитель творил этот свет,
Из мысли своей извлекая миры,
На каждую Явь был и Нави ответ,
На каждую гору — провал у горы.
На каждое слово, что звонко звучало,
Рождалося эхо в бездонной тиши.
И тень от творенья за Родом ступала,
Безмолвный свидетель рожденья души.

Та тень обрела и сознанье, и волю.
Она не была ни добра и ни зла.
Она лишь впитала обратную долю
Всего, что на свете из света взошло.
В ней холод был скрыт от Даждьбожьего зноя,
В ней молчанье жило от грома Перуна.
В ней было забвенье от буйства Ярилы,
И мудрость, что старше, чем вещая руна.

И эта вот Тень, этот сгусток прохлады,
Оформился в бога. И лик его был
Не страшен, а строг. Не искал он награды,
И славы мирской никогда не любил.
Он стал Чернобогом. Не чёрным от злобы,
А чёрным, как почва, что примет зерно.
Как ночь, что даёт отдохнуть от работы
И звёздное кажет на небе кино.

И боги, что в Яви свой мир создавали,
Увидели брата, что в Нави сидел.
И сперва они все его избегали,
Ведь каждый из них яркой долей владел.
Сварог подошёл к нему, молотом бряцая:
«Что делаешь ты в стороне, брат мой тёмный?
Зачем ты сидишь, от веселья скрываясь,
В своей тишине и прохладе огромной?»

И голос у Тени был — шёпот листвы:
«Ты кузнец. Ты куёшь, что должно быть явлено.
А я — хранитель того, что, увы,
Должно быть сокрыто, забыто, оставлено.
Ты — день, а я — ночь. Ты — рожденье, я — тлен,
Что почву готовит для нового всхода.
Ты ставишь хоромы из крепких из стен,
А я — принимаю в конце их похода.

Без ночи не будешь ты дню так уж рад.
Без смерти не будешь ты жизнью ценить.
Я — твой молчаливый, твой сумрачный брат.
И нам друг без друга на свете не жить».
И Велес кивнул, он был мудр и спокоен:
«Он правду глаголет. В нём нет кривоты.
Мир должен быть на две части устроен,
Чтоб знали мы цену земной красоты».

И боги тогда провели пограничье —
Реку Смородину, огненный вал.
Чтоб Навь не мешалась із Явью обличьем,
И каждый своё бы владенье познал.
И стал Чернобог в своём царстве властитель.
Не мучитель душ, не коварный злодей,
А строгий паромщик и мудрый хранитель
Всех тайн, что сокрыты от глаз у людей.

И вот человек, проживая свой век,
Впервые увидел, как мать закрывает
Глаза навсегда. И испуганный бег
Его мыслей никто и ничто не уймет.
Он плакал и звал, но она не дышала.
Он к Велесу бегал, к Перуну кричал:
«Верните! За что? Ведь она не мешала!»
Но каждый из светлых богов лишь молчал.

И ночью к нему, в его горе и муке,
Пришёл Чернобог, без обличья, как дым.
И положил свои хладные руки
На плечи, и шёпот раздался над ним:
«Не плачь. Она не исчезла, не сгинула.
Она лишь ушла за последнюю дверь.
Душа её тело земное покинула,
Чтоб стать частью вечности, верь иль не верь.

Она теперь — капля в реке мирозданья.
Она теперь — ветер, что гладит твой лоб.
Я дал ей покой, я прервал ей страданья.
Иначе бы жизнь превратилась в сугроб
Из боли и старости. Я — избавитель.
Я — тот, кто даёт урожаю созреть,
Срезая колосья. Я — строгий учитель,
Что учит вас каждый ваш миг лицезреть.

Цени то, что есть. Обнимай тех, кто рядом.
Люби, пока можешь. И смейся, и пой.
Ведь всё переменится с листопадом,
Когда я приду за твоею душой».
И ужас в душе человека сменился
Великой печалью, но светлой, как грусть
Осеннего леса. Он понял, что в мире
Есть путь «туда», но и «обратно» есть путь.

Так люди познали не страх перед смертью,
А мудрость конца, что даёт всему смысл.
И стали ценить жизнь со всем её верченьем,
Как самый великий божественный дар.


Песнь Десятая: Мокошь и Пряжа Судеб

Когда мир наполнился жизнью и смертью,
Любовью и распрями, смехом и злом,
Когда человек закружился над твердью
Событий, что рушились, как снежный ком,
Тогда даже боги взглянули в смятеньи:
«А есть ли во всём этом замысел, нить?
Иль всё — лишь случайных мгновений сплетенье,
Что можно в любой момент взять и разбить?»

И вот, из самой этой общей тревоги,
Из женской молитвы о будущем дне,
Из вздоха старухи на пыльной дороге,
Из мыслей невесты о муже-войне,
Родилась богиня. Не в небе высоком,
Не в тёмных глубинах подземной реки.
Она появилась в обычном, широком
Просторе меж домом, землёй и людьми.

И имя ей — Мокошь. Она не кричала,
Не била мечом и не сеяла страсть.
Она просто села у мира начала
И прялку свою принялася прясть.
Была она — женщина. В каждом обличьи:
И дева, и мать, и седая вдова.
Она понимала и плачи, и кличи,
И знала все тайные в мире слова.

И Лада-Богиня, что мир сотворила
Любовью своей, подошла к ней с тоской:
«Скажи мне, сестра, что за тайная сила
В твоих этих нитях и в прялке простой?
Я вижу, как ты их прядёшь безмятежно,
Но в них — и рожденье, и горечь, и бой.
Я мир создавала так солнечно, нежно,
А ты его будто бы вяжешь судьбой!»

И Мокошь, от пряжи своей не вставая,
Ответила голосом тихим, как дождь:
«Ты — чувство, сестра. Ты — любовь, ты — живая
Вода, что смывает и правду, и ложь.
А я — это следствие. Я — это русло,
В котором течёт твой могучий поток.
Чтоб чувство твоё не остыло, не струсило,
Ему нужен смысл, и судьба, и итог.

Смотри, вот я пряжу из света сплетаю —
Родится ребёнок с душою певца.
А вот я узлом эту нить прерываю —
Погибнет напрасно храбрец-удальца.
Но видишь, вот эта оборвана нитка
Даёт прорасти новой, крепче, чем сталь.
И каждая в жизни потеря, убыток —
Лишь повод смотреть в неизведанну даль».

И люди почувствовали её присутствие.
Они не молились ей громко, при всех.
Но каждая женщина в тайном сочувствии
Ей в дар оставляла свой лучший успех:
Пучок овечьей шерсти, что белее снега,
Иль первый клубок из льняного влакна.
Они понимали: от Мокоши бега
Не будет. Она в этом мире — одна

Решает, когда тебе плакать, смеяться,
Когда тебе сеять, а когда — жать.
И нет смысла с долей своей препираться,
Но можно достойно её принимать.
Она не была ни жестокой, ни доброй.
Она — как погода, как смена эпох.
Она — справедливость. И мерою строгой
Она отмеряла и выдох, и вдох.

И Велес принёс ей руно золотое:
«Пряди, сестра, мудрость для новых волхвов».
Перун положил прядь от гривы коня в зное:
«Пряди, сестра, доблесть для смелых бойцов».
Ярило принёс ей весенние травы:
«Пряди, сестра, страсти для юных сердец».
И даже сам тёмный Чернобог без славы
Принёс ей туман: «Пряди жизни конец».

И Мокошь всё брала. И в пряже единой
Сплетала и свет, и любовь, и печаль.
И стала судьба не слепой паутиной,
А мудрым узором, смотрящим вдаль.
И понял и бог, и последний из смертных,
Что каждый их шаг, каждый взгляд, каждый крик —
Лишь ниточка в этом узоре бессмертном,
Что Мокошь-Судьба создаёт каждый миг.

Песнь Одиннатцая: Стрибог и Дыхание Мира

Когда мир был создан, наполнен и связан
Судьбою, как крепкой пеньковой верёвкой,
Он замер. Он был совершенен, обязан
Лишь быть. Но в прекрасной его зарисовке
Не стало движения. Воздух застыл,
Как в погребе зимнем стоячая влага.
И парус без ветра беспомощно вис,
И в кузне Сварога слабела отвага
Огня, что без тяги не мог разгореться.

И Род-Вседержитель, взглянув на творенье,
Вздохнул. И вот этот божественный вздох,
Чтоб миру позволить кружить и вертеться,
Оформился в нового бога. И тот бог
Не имел ни меча, ни плуга, ни прялки.
Он сам был движенье, порыв, дуновенье.
Он был невидим, но следы его были ярки:
В листве, в облаках, в водной ряби, в волненьи.

И имя ему было — Стрибог. Прародитель
Всех ветров, что есть в поднебесной и в снах.
Он был и ласкающий нежный родитель,
И буря, что сеет разруху и страх.
Он был седовлас, борода развевалась,
Как зимняя вьюга над полем пустым.
В руках его — рог, и когда раздавалась
Его песнь, то мир становился живым.

Сварог-Небесный Отец, выйдя из кузни,
Где пламя чадило и гасло без сил,
Воззвал к нему: «Брат мой! Какие у нас узы?
Я мир создавал, я лепил и творил.
Перун его держит в порядке и страхе.
А ты лишь гоняешь по небу пыльцу!
То воешь тоскливо в овраге,
То рвёшь с бедной кровли последнюю дранку! В чём цель?»

Стрибог засмеялся. И смех его гулкий
Прошёлся по кронам столетних дубов.
«О, брат-созидатель! Твои закоулки
Ума не вмещают всей сути основ.
Ты создал часы, но я — время вращаю.
Ты выковал лодку, а я — паруса
Наполнил и к цели её направляю.
Я — мира живые, его голоса.

Без моего свиста не двинется туча,
Чтоб влагой поля напоить для зерна.
Без моего шёпота, жгучего, злючего,
Не вспыхнет в лесу от жары пелена.
Я семя разношу от дуба до клёна,
Я весть разношу от села до села.
Я — вечное, брат мой, дыханье закона,
Чтоб жизнь на земле не стояла, а шла».

И люди узнали его очень скоро.
Не в капищах пышных, не в гимнах жрецов.
Они его чуяли в шуме простора,
В скрипеньи ворот и в совете отцов,
Что молвили: «Слушай, куда ветер дует».
Рыбак, поднимая свой парус тугой,
Не Ладе молился, что нежно воркует,
А старому деду с седой бородой.

И мельник, что ставил свои жернова,
Чтоб ветер крутил их и хлеб создавал,
Шептал ему тихие, простые слова,
Чтоб тот не серчал и помочь не устал.
И даже влюблённый, что ждал свою милую,
Просил его: «Ветер, лети, подскажи,
Чтоб шла поскорее, чтоб сердце постылое
Не рвалось на части от горя и лжи».

Стрибог был повсюду. Он был справедливость.
Он гнал прочь заразу, даря свежий вдох.
Он мог проявить и жестокость, и милость.
Он был и начало дорог, и итог.
Он был доказательством главного чуда:
Что мир — не застывший навеки кристалл,
А вечный поток, что течёт ниоткуда
В никуда, чтоб никто никогда не устал

Идти, и дышать, и меняться, и верить,
Что завтрашний день принесёт новый бриз.
И этой невидимой, ветреной мерой
Он миру дарил самый главный каприз —
Свободу меняться и вечно стремиться
Туда, где ещё не бывал ни один.
И в этом потоке и бог, и девица,
И раб, и могучий небесный властитель — все едины.

Песнь Двенадцатая:Девана и Живая Вода

Когда человек, получив от богов
И душу, и долю, и плуг, и огонь,
Столкнулся с врагом, что страшнее врагов, —
С болезнью, что тело бросает в ладонь
Холодной и липкой, безжалостной хвори,
Что косит и старых, и малых детей,
Тогда в светлом Ирии вспыхнуло горе,
Не виданное до тех скорбных дней.

И Лада-Богиня, что жизнь создавала,
Смотрела на муки людские с небес.
И каждая рана ей сердце сжимала,
И слёзы катились, как дождик сквозь лес.
Она не могла дать бессмертья всем людям —
Таков был закон, что и ей нерушим.
«Но как же мы жить в этом трепете будем,
Коль каждый рождённый болезнью сразим?»

И там, где слеза её, полная боли
И нежной любви, на траву упaла,
Пробился родник, что доселе в неволе
Подземной дремал. И вода в нём играла
Не простою прохладой, а силой целебной.
И Велес-мудрец, что всё видел и знал,
Добавил в тот ключ своей мудрости древней,
И шёпотом травам секрет передал.

И вот из слиянья воды и растений,
Из Лады слезы и из Велеса дум,
Возникла богиня, как светлое пение,
Что гонит из сердца тоску и угрюм.
Стройна, как берёзка, с глазами, как травы,
В которых роса поутру не прошла.
Девана-целительница, без славы
И грома, на помощь страдающим шла.

И как-то у края речной Смородины,
Где Нави туманы клубятся у вод,
Она повстречала владыку уродины
Теней, что вершит душ людских переход.
И строго спросил Чернобог у Деваны:
«Зачем ты мешаешь свершаться судьбе?
Я раны даю, чтоб изжить все обманы
Земные. А ты их врачуешь себе

На радость, и людям на ложную веру,
Что можно прожить этот век без конца.
Ты рушишь порядок, ты портишь мне меру,
Снимая печать с неживого лица».
Девана взглянула без страха и лести,
В руках её был подорожника лист.
«Ты прав, тёмный брат. Мы с тобою не вместе.
Твой воздух — недвижен, мой — светел и чист.

Но ты забираешь, когда срок исполнен.
А я — не даю уходить до него.
Я лишь помогаю, чтоб путь был наполнен
Не хворью и болью, а силой. Всего
Лишь. Я не дарую бессмертия людям.
Я лишь позволяю им долю свою
Пройти на ногах, а не в тягостном блуде
Горячки, в бессильном, постыдном бою.

Ты жнец, что приходит на спелое поле.
А я — та, что сорняки вырвет с корнями,
Чтоб колос налился по собственной воле
И встретил твой серп золотыми дарами».
И тёмный владыка отвёл свои очи.
Он спорить не стал. Он увидел свой резон
И в том, чтобы люди средь боли и ночи
Имели надежды целительный сон.

И стала Девана ходить по селеньям,
Невидима людям, как летний туман.
Она говорила с лесными кореньями,
Она знала шёпот целительных трав.
Она научила знахарок и бабок,
Какую былинку от кашля сорвать,
Какой заговор отвести от лихорадок,
Как раны живою водой промывать.

Она не творила великого чуда.
Она лишь будила ту силу, что есть
Внутри человека, в земле, отовсюду
Готовая хлынуть, коль будет ей честь
Оказана. Силу здоровья, что дремлет
В росинке, в листочке, в речном камыше.
Она показала, что Мать-Сыра-Земля внемлет
И лечит не только тела, но к душе

Приходит с покоем. И люди познали,
Что хворь — это не наказанье богов,
А лишь испытанье. И в горе, в печали
Они шли не в капище, под храма кров,
А в лес, на поляну, к ручью вековому,
Чтоб молча умыться живою водой.
И, веря не чуду, а миру простому,
Они обретали и мир, и покой.

Песнь Тринадцатая: Хорс и Небесный Круг


Когда Даждьбог-Солнце наполнил всё светом,
Теплом и любовью, и жизнью самой,
Мир возрадовался. Но с каждым рассветом
И каждым закатом вставал пред землёй
Вопрос, что тревожил и зверя, и птицу:
«А кто же ведёт этот огненный шар?
Кто чертит ему в небесах вереницу
Пути, чтоб не сбился, не вызвал пожар?

Чтоб день уступал своё место для ночи,
А ночь отступала, лишь крикнет петух?»
И вот, из нужды в этом порядке воочию,
Из веры, что мир не случаен, не глух,
Родился бог Хорс. Он был ликом подобен
Даждьбогу, но строг был и молчалив.
Характер его был спокоен, удобен
Для дела, что требует дней перелив.

Он не был теплом. Он был солнечным диском.
Он не был лучом. Он был солнечный путь.
Он был календарь, что висел в небе низком,
Понятный и точный, дающий суть
Всему: и посеву, и жатве, и свадьбе.
Он был колесницей из чистого злата,
Что мчалась по небу в незримой усадьбе,
От края восхода до края заката.

И как-то Даждьбог, рассыпая повсюду
Свой свет и тепло, обратился к нему:
«О, брат мой! Являешь ты дивное чудо,
Но я твою службу никак не пойму.
Я — солнце! Я — жизнь! Я дарую сиянье!
А ты — лишь ведёшь мою тень по пятам.
В чём смысл твоего немого влиянья?
Зачем ты так нужен и мне, и мирам?»

И Хорс, не меняя спокойного лика,
Ответил, и голос был ровен, как гладь
Озёрная: «Брат мой, твоя сила велика.
Ты можешь согреть или всё посжигать.
Ты — чувство. Ты — страсть. Ты — порыв без оглядки.
А я — это разум. Я — мера и вес.
Я — тот, кто кладёт твою силу в порядки,
Чтоб мир от неё не сгорел, не исчез.

Ты — пламя в печи, что даёт людям пищу.
А я — это стенки самой той печи.
Ты — конь золотой, что по небу всё рыщет.
А я — та узда, что ему не даёт свернуть с пути.
Без твоего света мой путь будет тёмен.
Но без моего пути твой свет — хаос и мгла.
Ты — сердце, а я — это ритм его ровный.
И в этом единстве и кроется наша сила».

И люди приняли Хорса не в песнях,
Не в плясках весёлых под солнцем Ярилы.
Они его чтили в обрядах совместных,
Что мерили год, что давали им силы
Прожить от зимы до весны, от посева
До сбора плодов. Хоровод в его честь
Водили, как символ небесного сева
Светила, в котором благая есть весть.

Он был богом круга. И круглой была
И чаша для жертвы, и блин на престоле,
Что в Масленицу пекла каждая семья,
Как символ победы над зимней неволей.
Он был богом слова простого — «хорошо».
Ведь то, что по солнцу, по кругу идёт,
То правильно, ладно. И в душу вошло
Понятье, что время не ждёт и не бьёт,

А плавно течёт, как река в океане,
Где каждый восход продолжает закат.
И в этом спокойном, великом слияньи
И бог, и простой человек — равный брат.
Так Хорс научил не бояться теченья
Ни дней, ни годов, ни седин на висках.
Он дал им не просто часов измеренье,
А веру в порядок, что живёт в небесах.

Песнь Четырнадцатая:Мать Сыра Земля
Когда ещё не было неба и тверди,
И Род-Вседержитель дремал в пустоте,
Была лишь она. Не знавшая смерти,
Не знавшая жизни в своей наготе.
Она была — почва. Она была — глина.
Она была — камень и будущий прах.
Безмолвная, тёмная, необъяснимая,
Хранящая все зарожденья впотьмах.

И Род, пробудившись, не создал, а вынул
Из лона её и огонь, и металл.
Он небо над нею шатром опрокинул,
Он воды из чрева её напитал.
Все боги, что вышли потом вереницей —
Сварог, и Перун, и премудрый Велес —
Все были её лишь мельчайшей частицей,
Как лист — это часть, из которой весь лес.

Она не имела ни имени, ни обличья.
Её нарекли уже после, потом —
Мать Сыра Земля. В этом имени — клича
И правда о том, что она — вечный дом.
Она не богиня. Она — первозданность.
Она — та основа, на коей стоит
И капище бога, и смертного данность,
И колос, что в поле под солнцем горит.

И Род-Вседержитель, закончив творенье,
Склонился над нею, как сын перед сном,
И молвил: «О, Мать! Ты моё зарожденье
И мой же конец в круговороте земном.
Я дал тебе богов, чтоб править и мерить,
Я дал тебе солнце, чтоб греть и светить.
Но в чём твоя главная суть? Как поверить,
Что ты — не простое вместилище, нить,

На коей всё держится?» И отвечала
Земля, но не голосом, а тишиной,
Что в поле легла, что в лесах зазвучала,
Что пахла травой и осенней стернёй:
«Ты — мысль, мой создатель. А я — воплощенье.
Ты — слово. А я — это плоть и дела.
Твои боги — суд, и закон, и отмщенье.
А я — лишь принятие. Я всех приняла.

Перун покарает за ложную клятву.
А я — приму в себя и клявшего лживо.
Даждьбог отвернётся, увидев неправду.
А я — проращу и на скверне крапиву.
Я — высшая правда. И в том её сила,
Что я не сужу никого, никогда.
Я — общая всем и приют, и могила.
Я — вечное «Нет» и извечное «Да»».

И люди познали её раньше прочих.
Не разумом — кожей, босою стопой.
Они припадали к ней тёмною ночью,
Чтоб смыть свою горечь слезою скупой.
Ей клялись. И клятва была нерушима.
Горсть взятой с собой на чужбину земли
Была им дороже любого кумира,
Что где-то стоял от их дома вдали.

Она — справедливость. Пролитая кровь
Взывала из почвы, и не было средства
Унять этот зов. И любая любовь,
Что в ней зарождалась, была как наследство
От предков, что в этой земле упокоились.
Она была памятью. Каждый курган
Хранил больше былей, чем в книгах настроилось
Сказаний про битвы и доблести стан.

И не было храмов ей. Весь мир был храмом.
И не было жертв ей. Вся жизнь была — дар.
Она зарастала и шрамы, и ямы,
Она принимала и холод, и жар.
И в этом великом, простом безразличии
К тому, кто ты — бог или смертный червяк,
И крылось её неземное величие,
Что было как свет, пробивающий мрак.

Песнь Пятнадцатая


И вот пятнадцатая песнь, мой друг,
О том, как Ночь свой разомкнула круг.
Когда ни Времени, ни Звёзд не знала твердь,
Царила в пустоте безликая лишь Смерть.

Но в самой сердцевине вечной Тьмы,
Где спали сны, безвидны и немы,
Проснулась Мысль — как первый луч зари,
И молвила беззвучное: «Гори!»

И вспыхнул Свет, не знающий преград,
Рождая мириады мириад
Туманностей, что в танце закружились,
И первые созвездия родились.

Из пены Света вышел Океан,
Из гула Бездны — первый ураган.
И Мысль, устав от буйства своего,
Вдохнула Жизнь в творенье — в естество.

Так в колыбели огненной, сырой,
Возник наш мир, прекрасный и живой.
Но то — начало. Дальше путь ведёт
К деяньям тех, кто в мире сём живёт...